На следующий день после получения посылки разведчики напоролись на немецкую засаду. Бойцы бросились врассыпную и, позже собравшись вместе, недосчитались своего командира. Зеленого сочли погибшим, и командование взводом принял старший лейтенант Ракитин. Но когда разведчики обнаружили лагерь партизан-кровопийц, скрытно подобрались к нему, то первым, кого они увидели, был Зеленый, справляющий у дерева малую нужду. Оказывается, убегая от немцев, он встретил партизанский дозор, рассказал заготовленную на подобный случай легенду, назвавшись учителем Сердюком из Минска, и получил от партизанского вожака Каравая разрешение остаться в отряде.
После этого Зеленый несколько раз выходил на связь. Но когда уже все было готово к поимке членов «Эпсилона», он не пришел в условленное место. Предположение, что капитан арестован, опровергли данные наблюдения: Зеленый свободно покидал пределы партизанского лагеря и, похоже, пользовался полным доверием Каравая. Встревоженный Ракитин запросил инструкций из Центра. Там тоже не на шутку переполошились и приказали провести акцию по нейтрализации Каравая.
Когда Каравай в очередной раз показался в деревне, на окне явочной избы стоял горшок с геранью — знак, что все спокойно и можно заходить, — а хозяин избы сидел в погребе с кляпом во рту. Каравая застигли врасплох, схватили, несмотря на яростное сопротивление, и обездвижили с помощью яда. В таком состоянии его доставили на импровизированный аэродром и погрузили в прибывший «кукурузник», а разведчики приступили к нейтрализации остальных кровопийц и примкнувшего к ним Зеленого.
Но, увы, немцы успели раньше! В предрассветный час бойцы Ракитина, проводившие ночь в соседнем лесу, были разбужены воем самолетов. Бомбовозы тройками, как на параде, пикировали на партизанский лагерь, а когда они отбомбились, в атаку пошла немецкая пехота. Каратели заперли единственный выход с партизанского острова на болотах и принялись методично уничтожать его обитателей. Весь день до бойцов Ракитина доносились звуки ожесточенного боя, и к вечеру все было кончено — партизанский отряд перестал существовать. Ракитин доложил об этом в Центр и попросил разрешения затаиться хотя бы до прекращения активности немцев, но получил приказ продолжать поиски членов «Эпсилона». Центр по-прежнему пребывал в уверенности, что соратники Каравая неуязвимы.
Приказ Центра дорого обошелся разведчикам. Взвод попал в плотное кольцо и почти весь полег под немецкими пулеметами. Потерявший своих Верховский две недели пробирался на восток, а затем встретил окруженцев и провоевал с ними до того несчастливого дня, когда пришел в город на связь с местными подпольщиками и угодил в облаву.
Так и не узнал он тогда доподлинно, сумели они выйти на «Эпсилон» или нет. И вот теперь, благодаря мемуарам Бородавина, все разъяснилось.
Верховский добрался до дома, проверил почтовый ящик на предмет письма от американской дочери, рассеянно пообщался с Клотильдой и прямо в куртке сел за письменный стол. Клотильда, дивясь такому нарушению установленного порядка, укоризненно уставилась на Гая Валентиновича зелеными глазами. Верховский же установил пюпитр (в отличие от пюпитра, которым он пользовался в издательстве, имевшего вид строгий и официальный, этот был разрисован райскими птицами), вынул из портфеля остатки бородавинских мемуаров и, подровняв страницы, положил их слева от себя.
Первая оказавшаяся на пюпитре страница начиналась с середины или, может быть, даже с конца предложения: «...исходя из экстраординарности текущего момента». Дальше было написано: «В отряде „Варяг», кроме меня и тов. Бескаравайных, было шесть вакцинированных партизан. Плюс к тому вакцина была введена тов. Бескаравайных, Васей Плюгиным до его трагической гибели и мною порядка тридцати человекам, когда мы по какой-либо надобности появлялись в населенных пунктах. По преимуществу это были мужчины, но я лично вводил вакцину и женщинам.
Одна женщина была с виду простая и производила впечатление настоящей советской женщины. Я не хотел ее пугать и попробовал объяснить свое намерение, упирая на то, что это ее долг перед Родиной, истекающей кровью в борьбе с фашистскими нелюдями. Мне показалось, что женщина меня поняла, потому что она положила наземь свою вязанку и легла на траву в привлекательной позе. Не скрою, вид ее мне как мужчине был соблазнителен, но долг для меня всегда был превыше всего. Я упал на эту так и оставшуюся мне неизвестной труженицу и нежно прокусил ей кожу на шее. По тому, что она попробовала вырваться, я уяснил, что до конца она меня все-таки не поняла, но остановиться уже не мог и закончил начатое. „Ну что ж, — думал я тогда, исчезая в лесу, - когда-нибудь, когда наступит эпоха открытости и гласности, я смогу рассказать всю правду, и ты эту правду узнаешь. А пока — прощай!..»