Когда дым бомбежки рассеялся, мы стали, как писал поэт, считать раны, товарищей считать. Всего нас осталось в живых пятеро вакцинированных бойцов и шестой Сердюк, а также не вакцинированный тов. Трапезунд. Я заметил, что, когда бомбежка была немцами завершена, тов. Трапезунд подбежал к краю болота и утопил там Устав ВКП(б) и сборник монгольских загадок. Действия тов. Трапезунда натолкнули меня на мысль, которую я изложу ниже.
Я сказал товарищам, что мы пойдем на прорыв. При неудаче прорыва я предложил опуститься на дно болота, держась за руки. Я предположил, что нам общими усилиями, в отличие от Мани Соколовой, удастся выбраться потом наружу. Вот какая мысль родилась у меня, когда я увидел действия тов. Трапезунда, который очень огор...»
Далее две страницы шли по порядку.
«...чился моей идее.
— А как же я? — спросил он. — Ведь я же не умею дышать без воздуха.
Наш комиссар, конечно, был прав, но в той критической ситуации другого выхода не было. Я понимал это, но все равно не знал, что ответить тов. Трапезунду. За меня это сделал Сердюк. Придерживая оставшейся рукой свою израненную, готовую развалиться на части голову, он сказал:
— Нечего скулить. Умри лучше, как человек и коммунист!
После этого Сердюк обратился ко мне с просьбой помочь ему обвязаться гранатами. Потом он попросил подать ему ящик с взрывчаткой, перестал скреплять рукой кости черепа и прижал ею ящик к себе. Затем он попрощался с каждым из нас и взлетел.
— Смерть немецко-фашистским захватчикам! За Родину! За тов. И. В. Сталина! — крикнул Сердюк сверху и уронил на землю какую-то косточку.
Он мелькнул над деревьями и полетел к сосредоточению немцев. Потом мы увидели, как он вошел в крутое пике, и раздался мощный взрыв. Так наш товарищ, с которым мы ели кашу из одного котелка, повторил подвиг летчика Гастелло. Пользуясь замешательством немцев после геройского поступка Сердюка, мы пошли на прорыв. Но немцы встретили нас шквальным огнем, и в каждого, за исключением тов. Трапезунда, попали пули.
Мы отошли на свои позиции и решили претворить мой план, то есть опуститься в болото. Тов. Трапезунд сказал, что он, когда мы опустимся, обвяжется гранатами и пойдет к немцам якобы сдаваться, а на самом деле, чтобы их взорвать по примеру Сердюка. Но взрываться с немцами он не стал, а сдался как предатель и трус, недостойный звания политработника. От него и узнали фашисты об успешных работах над чудодейственной вакциной, которые вели наши ученые. Я не удивился, когда узнал, что предатель Трапезунд стал отпетым власовским агитатором. Это естественный путь коммуниста, забывшего о том, что он коммунист. Но кара предателя Трапезунда постигла: в конце войны его повесили по приговору полевого трибунала победоносной Советской Армии.
Мы же отсиделись на дне болота и через сутки, когда немцы ушли, выбрались на поверхность, обсушились и плотно впервые за сутки поели. Но далее с пищей было худо, не считая того дня, когда мы отбили у бешеных псов-фашистов полевую кухню и наелись как следует. В этих боевых буднях я неустанно думал, как выйти на связь с Центром. Помог местный житель Сидор Лукашевич, вакцинированный еще Васей Плюгиным, когда мы ходили за салом. Он научился летать, хотя и плохо. С ним я послал донесение за линию...»
Оставшиеся разрозненные страницы Верховский читать не стал, а лишь бегло просмотрел. Ему и так все было ясно. Потом он раскрыл свою особую тетрадку с телефонами авторов и набрал номер Бородавина. Сила Игнатович взял трубку сразу, будто специально дожидался звонка.
— Здравствуйте, — сказал Верховский. — Вас беспокоит редактор издательства «Проза» Верховский Гай Валентинович. Наш директор, Олег Мартынович Любимов, передал мне на ознакомление вашу рукопись. Я ее прочитал и, если у вас нет возражений, хотел бы встретиться.
— Вот видите! — торжествующе выкрикнул Бородавин. — А ваш директор утверждал, что мои мемуары пригодиться не могут. Я к вашим услугам в любой день и час.
— Давайте прямо сейчас, — предложил Верховский. — Я подъеду к вам.
И они, к обоюдному удовольствию, договорились о встрече. Затем Гай Валентинович позвонил домой Вятичу и наговорил на автоответчик, где его следует искать; открыл две баночки «Вискаса» и вытряхнул обе Клотильде; набил карманы куртки чесноком, а в нагрудный карман пиджака положил чеснокодавилку и две серебряные ложки.
— Ну, с Богом! — напутствовал он сам себя и вышел вон.
16
Несмотря на оставшееся в силе предложение Похлебаева не уходить с работы до полного прояснения ситуации, сотрудники понемногу стали разбегаться. К шести часам в издательстве остались, если не считать Любимова и Вятича, только работники бухгалтерии и Похлебаев с верными подчиненными Катарасовым, Винниковым и Вовиком Нагайкиным. Каждый из оставшихся был занят своим делом: бухгалтерия перебирала бумажки, Любимов сидел у себя в кабинете и переживал, Вятич курил трубку, Похлебаев ходил по коридору и поминутно заглядывал к Куланову с риторическим вопросом «Ну как?», а Винников, Катарасов и Вовик Нагайкин пили пиво, не сходя с рабочих мест.