— Тамбовский волк тебе товарищ! — отрезал Владимир Сергеевич, гоня его пинками через лестничную площадку в свою квартиру и норовя отхватить топором вампирское ухо. — Если не замолчишь, я в тебя кол все-таки вгоню!
Он закрыл дверь, задернул дверь на задвижку и с довольным видом прислушался к установившейся в ванной тишине. Потом помог дочери справиться с веткой, которая, даром что неживая, вела себя, как рассерженный осьминог, — одними щупальцами крепко вцепилась в косяк, а другими норовила съездить Людочке по лицу. Владимир Сергеевич остервенело рубанул по наиболее наглому отростку, и ветка, словно поняв, что он не шутит, шмякнулась на пол.
— Ага! — победно воскликнул Владимир Сергеевич и принялся скакать вокруг ветки, нанося беспорядочные удары; могло создаться впечатление, что эта несчастная ветка и есть его главный враг.
Тем временем Верховский позвонил в «Прозу» и узнал от Куланова, что Любимов отбыл к Игоряинову. Главбуху он ничего не сказал и перезвонил домой президенту «Прозы». Но туда Любимов еще не доехал. Жена Игоряинова сообщила, что Виктор Васильевич вестей о себе не подавал и новостей у них никаких. Ее Верховский тем более не стал вводить в курс дела и лишь попросил, чтобы Олег Мартынович, когда появится, обязательно позвонил своей секретарше Людмиле.
Шок, в котором Людочка пребывала последние полчаса, понемногу проходил. Она очень легкомысленно отнеслась к тому, что отец и Верховский пошли разбираться с предполагаемым вампиром, и по-настоящему испугалась, когда Владимир Сергеевич схватился за топор. С того момента она находилась в странном оцепенении, как это бывает во сне, когда все видишь и чувствуешь, но не можешь ничего предпринять. Все, на что хватило Людочку в эти небывалые минуты, — это снять со стенки книжного шкафа иконку. Лишь оказавшись на родной кухне, пропахшей рыбой по-польски, она стала возвращаться в нормальное состояние.
Надо отдать ей должное, первое, о чем она подумала, была печальная судьба укушенного Портулака. Людочка поняла, что вампирского укуса для превращения в вампира недостаточно — требуется еще что-то, но в отношении Вадима не сомневалась ни секунды. Исчезнуть с балкона на двенадцатом этаже мог только летучий вампир — если, конечно, с Портулаком не случилась еще какая-нибудь аномалия. «Антигравитация», — вспомнила Людочка научное слово и сразу отбросила его за ненадобностью.
Следующей ее мыслью было предупредить обо всем Каляева. Теперь Людочка поняла, что Каляев — жертва обстоятельств, такая же, как и она сама. О желании составить с ним пару «перципиент-реципиент» она уже позабыла и вспоминала о Каляеве с долей снисходительности. Людочка даже испытала гордость от того, что участвовала в раскрытии подноготной всех этих кошмарных происшествий, а Каляев теряется в догадках и ни о чем таком не подозревает. Поколебавшись, какую роль выбрать: безутешной страдалицы, потерявшей близкого человека (постфактум Людочке казалось, что она была влюблена в Портулака), или спасительницы, этакой Жанны д’Арк, берущей под свою защиту слабых, нерешительных и, главное, неразумных муж чин (таковым ей сейчас представлялся Каляев), — Людочка выбрала второе.
Телефона Каляева она не знала, но зато у нее был добытый еще утром телефон Бунчукова. Людочка набрала номер, и ждать, пока снимут трубку, ей долго не пришлось.
Когда зазвонил телефон, Борис Бунчуков стоял в туалете и читал записку Портулака: «Боря! События идут по нарастающей. С Причаликовым то же, что и с Игоряиновым. Видел сам. Мы (я, Виталий и Зоя Ковальская) едем к Кирбятьевой. Там Каляев, и должны подъехать Эдик и Верхняя Вольта. Беспокоимся о тебе. Как появишься, сразу позвони. Вадим».
Для тех, кто не знает Бунчукова, покажется удивительным — он, первый связавший воедино исчезновения Игоряинова, Попова и Максимова, сам как будто забыл о них; но те, кто знает Бунчукова хорошо, повода для удивления не найдут. Вся эта история пребывала в бунчуковской памяти со вчерашнего вечера в заархивированном виде, подобно файлу, затерянному на задворках винчестера (да простит это сравнение некомпьютеризированный читатель!). Самые разные события мешали ей развернуться в цельную картину, и прежде всего мешал сам Бунчуков.
Неуемный характер Бориса не позволил ему ограничить празднование дня рождения одним вечером. В этом они были весьма схожи с Портулаком, более того — мама Вадима считала, что именно Бунчуков дурно влияет на ее сына. Частенько после общего застолья они отправлялись вдвоем куда глаза глядят и оказывались у кого-ни будь из многочисленных знакомых Бориса. Наутро Портулак просыпался на жестком холодном диване в мастерской какого-нибудь художника, имени которого при всех стараниях вспомнить не мог, а Борис был уже где-то на другом конце города — ветер странствий неустанно звал его на новые подвиги. Загул продолжался сутки, а то и двое-трое, после чего Бунчуков добирался к себе домой, принимал душ, отсыпался и обзванивал знакомых, как бы невзначай интересуясь, не натворил ли он чего- нибудь, не обидел ли кого. Затем он садился за компьютер и на неделю-другую становился для друзей и знакомых потерянным человеком.