Вчера ветер странствий позвал Бунчукова, когда основная часть гостей уже убыла и в доме, кроме него самого, остались только Марксэн Ляпунов с Эмилем Пшердчжковским и Каляев с Виташей Мельниковым. Марксэн и Эмиль молча пили водку; периодически кто-то из них засыпал, и тогда другой заботливо расталкивал товарища и подносил налитую рюмку. Каляев и Виташа бессвязно спорили об Америке, причем Каляев повторял, что «нам до Америки далеко», а Виташа, наоборот, говорил, что «все они там дремучие болваны», и в доказательство приводил незнание директором какой-то балетной труппы фамилии кинорежиссера Феллини. Слушать это было неизъяснимо скучно, и Борис весьма кстати вспомнил о девушке Маше, с которой познакомился утром, когда они с Вадимом ходили в парк по грибы.
Девушки не числились какой-то особой слабостью Бунчукова, но всегда вокруг него их оказывалось больше, чем нужно было ему самому. Каляев даже как-то сказал, что никогда бы не подумал, что в стране и даже на планете Земля имеется столько девушек, если бы не Бунчуков. Борис знакомился с ними всеми возможными и невозможными способами. Девушку Машу, совершавшую утреннюю пробежку по парку, он, например, остановил вопросом, не знает ли она, как пройти к мавзолею. Далее о Маше ни слова, потому что у нее обнаружился муж, о чем Бунчуков узнал, лишь бросив своих гостей и явившись по указанному девушкой Машей адресу.
Но вечер уже требовал ударной концовки, поэтому домой Борис не вернулся. Он поехал к скульптору Лешке Баратову, у которого застал играющую в преферанс компанию художников, но оказался пятым лишним и долго не задержался. От Баратова он подался пешком к своей старой подруге Валентине и по дороге заглянул на вокзал выпить пива; киоски на привокзальной площади оказались все как один закрыты, он прошел в вокзальный буфет и у стойки — слово за слово — ввязался в тяжелый спор об импрессионизме с каким-то потертым человеком, одетым, несмотря на майскую теплынь, в пальто и шапку-пирожок. На третьей кружке они сошлись на том, что Мане и Моне — это класс, а постимпрессионисты — говно, и Бунчуков в знак согласия купил бутылку «Столичной». После распития «Столичной» он почему-то опять оказался возле дома Баратова и, само собой, — коли уж оказался — поднялся в мастерскую. Игра здесь была в разгаре, ставили по крупной, и на Бунчукова никто не обратил внимания, но он напомнил о себе, бесцеремонно смешав карты на столе. Его чуть не поколотили (и поколотили бы, если бы не Лешка Баратов), но потом конфликт понемногу угас, и мастера культуры, отложив недобитую пулю, приступили к потреблению горячительных напитков. Потом всей компанией нанесли визит жене Баратова, спящей в квартире этажом ниже, и преподнесли ей стоявшую на лестнице деревянную кадку с пыльным фикусом. Лешка тут же подвергся разнообразным репрессиям, а остальные с шумом высыпали на улицу и направились к вокзалу. Здесь они выпили пива, дождались открытия метро и расстались, причем Бунчуков сделал перерыв — пиво не пил, а забился между стеной и столиком и подремал, как лошадь, на ногах.
С вокзала он отправился-таки к Валентине, предварительно позвонив и в ответ на упрек: «Что ты так рано, я еще сплю...» — сказав: «Вот и отлично! Не вставай, я сейчас подъеду!» Эти содержащие недвусмысленный намек слова были пустой бравадой; войдя к Валентине, Бунчуков сел на стул в прихожей и просидел, не поднимая головы, целый час. Потом он навострил лыжи дальше, но Валентина его не пустила и силком накормила завтраком. Он размяк и позволил завести себя под душ. Из ванной он перебрался в постель Валентины и, возможно, пробыл бы там до вечера, но ей нужно было идти на работу.
Оставаться в одиночестве Бунчуков не пожелал и зачем-то снова отправился к Баратову, пробрался в мастерскую, но встретил там Лешкину мегеру-жену. Дискуссия с ней сильно утомила Бунчукова, он компенсировал усталость пивом у ближайшего киоска и направил стопы к детскому писателю Сыломатову. Он застал Сыломатова в дверях — тот спешил в «Афродиту» поглядеть сигнальный экземпляр своей новой книжки; решено было ехать вместе, чтобы потом эту книжку обмыть. Но сигнальный экземпляр еще не подвезли, и Сыломатова попросили подождать. Они обосновались в креслах, и Бунчуков сразу заклевал носом. Разбудило его появление в «Афродите» Сергея Тарабакина, персонажа многих историй, реальных и выдуманных, рассказывать которые были столь горазды Каляев и сам Бунчуков. Узнав Тарабакина, Борис приветливо улыбнулся и от избытка чувств обозвал его дураком.