Тут Каляев вспомнил, что денег на кафе у него нет, и окончательно расстроился. В иной день он, не задумываясь, пошел бы с кем угодно и куда угодно без копейки за душой (тем более что сам жмотом не был), но в нынешней ситуации это выглядело непристойно. Прежде за бесштанного Виташу всегда кто-то платил, и получалось, что будет теперь Каляев заранее рассчитывает, что Виташа, обретший благополучие,платить за него. Все эти рассуждения были законченной чушью, и Каляев понимал это, но поделать с собой ничего не мог. Решено! Он пойдет прямо к Бунчукову, и да простит его Виташа!
На эскалаторе он вспомнил о свидании, назначенном секретарше Игоряинова. Этим свиданием, конечно, можно было пренебречь, но в Каляеве взыграло ретивое. «Хватит! — сказал он себе. — Надо все делать так, будто все нормально! Что я сегодня как размазня какая-то!.. А девушка и вовсе не виновата!» С девушками же Каляев, когда пребывал в надлежащей форме, обращался чрезвычайно лихо.
Приняв твердое решение, Каляев выбрался из метро возле парка культуры и отдыха и два часа, сняв рубашку, гонял по пруду парка на водном велосипеде. Когда велосипед был возвращен в стойло, Каляев, весь в брызгах и порядочно загоревший,ощутил прилив бодрости и уже без насилия над собой с легким сердцем отправился на свидание к Людочке.
А в «Прозе», пока Каляев боролся со своими комплексами и невезением, происходили неприятные события. Часа через два после того, как кабинет Игоряинова был открыт, а сам Игоряинов так и не появился, Любимов начал проявлять первые признаки беспокойства.
Отношения президента и директора «Прозы» были сложны и запутанны. Будучи равноправными совладельцами издательства, они не случайно придумали себе должности, которые это равенство узаконивали. Но руководящие функции между ними поделены не были, и это порой ввергало издательство в хаос. В особо острых случаях Игоряинов и Любимов дулись друг на друга и, бывало, не разговаривали между собой по несколько дней. Тогда передаточным звеном между ними становилась Людочка, вынужденная озвучивать Любимову мысли Игоряинова, обращенные вроде бы и не к Любимову, а куда-то в безбрежное пространство, и передавать Игоряинову — в заметном сокращении — идеи Любимова, который безудержно дарил их кому ни попадя.
При всем несходстве характеров Виктор Васильевич и Олег Мартынович имели одну общую и весьма не любимую подчиненными черту — оба полностью доверяли только себе и только свое мнение считали правильным. При этом Игоряинов всегда выглядел сомневающимся, а Любимов вел себя так, будто не сомневался никогда и ни в чем. Но неуверенность Игоряинова была обманчива и проистекала исключительно из его деликатности — ему бывало неловко доказывать собеседнику очевидное и тем ставить того в неудобное положение. Например, если расходились мнения Игоряинова и сотрудника, ссылающегося на орфографический словарь, то Игоряинов долго подступал к теме и, собравшись, извиняющимся тоном говорил, что словари составляют люди, а людям свойственно ошибаться, поэтому словарь врет, а его, Игоряинова, мнение верно и обжалованию не подлежит. Любимов со словарями обычно не спорил, но зато неколебимо знал, как надо варить супы, запускать ракеты, анатомировать лягушек, пить водку, составлять расписание электричек, оживлять утопленников, выращивать овощи, чинить компьютеры, лечить плоскостопие, ставить капканы, воспитывать детей, конструировать подводные лодки, делать тысячу других дел и, разумеется, издавать книги.
Когда ситуация обретала неопределенные черты, не укладывалась в привычную диспозицию и, хуже того, не поддавалась управлению, Олег Мартынович выходил из себя, начинал, копя желчь, метаться по издательству и обрушивал свой гнев на первого попавшегося. По долгу службы таким первым попавшимся, а точнее первой попавшейся, часто оказывалась Людочка. Но нынче ее партия была отыграна еще с утра, поэтому к середине дня, когда Олег Мартынович замелькал в коридоре и зарыскал по комнатам в поисках подходящей жертвы, с Людочкой он разговаривал дружелюбно.
Любимов забегал в ее комнату, бросал два-три неразборчивых слова и уносился куда-то, чтобы опять возникнуть с какой-нибудь безделицей. В такие минуты он умудрялся создавать иллюзию своего одновременного присутствия во всех комнатах издательства, раздавал сотни взаимоисключающих указаний и добивался того, что сотрудники вовсе переставали работать, а наиболее смелые шли снимать стресс на второй этаж в столовую, где в розлив продавались пиво и вишневый пунш, почему-то считающийся безалкогольным. Совершив моцион, Любимов ненадолго успокаивался и в эти короткие минуты был способен принять разумное решение. Вот и сейчас, пронесясь по коридору, он ворвался в свой кабинет, постоял, глядя в стену, и внезапно обмяк, опустил плечи и побрел к Людочке походкой усталого пятидесяти двухлетнего человека, которого многочисленные заботы заставляют выглядеть старше своих лет.