Людочка, несмотря на нервную обстановку, дочитала уже «Пиршество страсти» до эпизода с ананасами и пребывала в замешательстве, потому что не могла понять, откуда в тропиках взялся заснеженный берег и отчего ананасы выступают символами неуничтожаемой любви. Из прочитанного это никак не следовало и выглядело столь явным ляпом автора и редактора, что впору было заподозрить в появлении снега под пальмами не ляп, а особый изыск, а в ананасовой символике глубокое понимание предмета — кто знает, что именно у тропических аборигенов овеществляет любовь и сопутствующие ей переживания.
Размышляя над этим, Людочка не вспомнила, что уже читала о заснеженных ананасах в «Страсти на склонах Фудзиямы» и «Поцелуе длиною в жизнь»; и как было ей упомнить такие детали, если она глотала любовные романы десятками и бурные их события проносились в ее голове, не оставляя ничего, кроме слабого кометного шлейфа надежд, что когда-нибудь нечто подобное произойдет и с самой Людочкой. Так что, дойдя до соответствующего места в «Пиршестве страсти», она только укрепилась во мнении, что этой бесспорной нелепицей — ананасами на снегу под крутым тропическим солнцем — ее память обязана гипнотическим талантам Каляева.
Ананасы на зимнем пляже были своего рода визитной карточкой каляевских любовных романов. Как-то, будучи зимой на Рижском взморье, Каляев и Бунчуков купили мерзлый ананас и сгрызли его у кромки черной балтийской воды, а потом у них завязались тесные, хотя и скоротечные отношения с конькобежками из общества «Трудовые резервы». Узнав, что Каляев увековечил этот эпизод аж в трех книжках, Бунчуков назидательно сказал Портулаку, что всамделишный писатель все подбирает и ничего у него не пропадает зря.
Подумав, что следует приберечь все вопросы для Каляева, Людочка собралась читать дальше, но тут в комнату вошел Любимов, и лишь благодаря тому, что в этот раз он был обмякший и не стремительный, ей удалось благополучно спрятать «Пиршество страсти» под спасительный «Ньюсуик».
— Налейте мне чаю, Людочка, — сказал Любимов и нараспев добавил: — Я хочу напиться чаю, к самовару подбегаю... а она за мной, за мной — по Садовой, по Сенной... Налейте мне в игоряиновскую, принципиально буду пить из его чашки, чтобы знал — надо на работу ходить. Кстати! Наберите-ка его домашний телефон! — и, увидев, что Людочка, устремившаяся уже было к самовару, повернулась к столу, на котором стоял телефон, определил последовательность ее действий: — Сначала — самовар, потом — телефон!
Приняв чашку, из которой так и не удалось испить Каляеву, Олег Мартынович выцарапал из сахарницы кусок сахара и стал, громко прихлебывая, пить вприкуску. А Людочка поставила телефон на автодозвон, села за стол и, вытряхнув на «Ньюсуик» кучу пластмассовых скрепок, принялась сортировать их по цвету и форме. В этой бессмысленной работе, как ни странно, имелся резон — Любимов не любил, когда сотрудники издательства бездельничали.
В молчании, нарушаемом лишь хрустом сахара, они провели минуты три — телефон Игоряинова был занят.
— А может быть, он вовсе не приходил, а, Люда? — вдруг спросил Любимов.
— Может быть, — печально ответила Людочка.
— Или, может быть, он попросил вас сказать, будто приходил, а сам... Ну мало ли что он сам...
— Выходит, это мы с ним специально договорились, чтобы дверь сломать?
— Да, дверь... — вздохнул Любимов, посмотрел на приставленную к стене створку, и мысли его приняли иное направление. — Надо поторопить, чтобы скорее дверь починили. Позвоните коменданту, пожалуйста, пусть рабочих пришлет, скажите, что оплатим и рабочим заплатим отдельно — не оставлять же разверстым кабинет. — Он усмехнулся. — Не ровен час, рога игоряиновские украдут... Давайте звоните скорее, а то уйдет комендант и будем куковать!
Последнее было сказано так, будто за этим Олег Мартынович и пришел к Людочке и будто еще несколько секунд назад он не обвинял ее в непонятном сговоре с Игоряиновым.
— Так куда звонить, к Виктору Васильевичу или к коменданту? — сказала Людочка, кивая на телефон, который мигал зеленой точечкой, свидетельствующей о том, что набирается игоряиновский номер.