И для вящей убедительности он, не выпуская из рук тряпки-полотенца, поднес локоть с налипшей маленькой грибной шляпкой к носу длинного.
— Я у дверей стоял, — флегматично гнул свое длинный, — и если ты считаешь, что при этом я все-таки сумел свалить кастрюлю, то, значит, ты признаешь за мной способность двигать предметы на расстоянии.
— Как же, как же! — скорчил презрительную мину плотный. — Ты даже руками и ногами так двигать не умеешь, чтобы чего-нибудь не свалить. Или вот, к примеру, скажи, ты умеешь двигать ушами?
— Можно подумать, что ты умеешь.
— Умею!
— Подвигай!
— Ну, если не я, то бабушка моя умела. В юности она, между прочим, была очень миленькая и похожа на девушку, которую привел Каляев. И заметь, не хочет нас с ней знакомить...
— Людмила, — сказал Каляев, — коллега известного вам Виктора Васильевича Игоряинова, в некотором роде близкий ему человек...
Людочка запротестовала:
— Я всего лишь секретарь Виктора Васильевича.
— А это писатель Борис Бунчуков и поэт Вадим Портулак! — сказал Каляев, указывая на ползающих по полу друзей.
— Писатель Бунчуков! — поклонился, не вставая с четверенек, Бунчуков и плюхнул в ведро полотенце.
— А я, стало быть, поэт Портулак, — сказал Портулак таким унылым тоном, словно и он не прочь побыть Бунчуковым, но коль скоро это место занято, то он согласен и на Портулака.
— Прошу простить за наш вид, но этот злодей перевернул кастрюлю супа, — не пожелал Бунчуков свернуть разговор на мирные рельсы. — Теперь придется его наказать и оставить без сладкого. А какой был супчик! Из свежих подосиновиков...
— С шоколадом? — вставил Каляев. — По индейскому рецепту?
— И с карамелью, — вздохнул Бунчуков. — По рецепту племени чучо.
Людочка перевела глаза с одного говорящего на другого и спросила:
— А где вы подосиновики в мае берете?
— Я их и в мае, и в ноябре, и в январе в ванне беру. Там у меня целые заросли комнатных подосиновиков. С тех пор, как Дрюша привез семена, их у меня всегда завались.
— Я привез с Амазонки, — уточнил Каляев. — А Дрюша — это сокращенно от Андрюши.
— Не представляете, как резво растут эти амазонские подосиновики, — продолжал Бунчуков. — Иногда снимешь утром урожай и пойдешь прогуляться. Возвращаешься, а они уже снова прут, через край ванны переваливаются.
— Главное, чтобы в комнату не заползали и не кусались, — сказала Людочка, показывая, что понимает шутку.
— У меня всюду по квартире капканы. Они не пройдут! Но пасаран!
Между тем останки грибного супа были собраны.
— Ты, Вадим, — распорядился Бунчуков, — вытряхни ведро в унитаз, а я полом займусь.
— Так я и разбежался, — ответил Портулак, однако взял ведро и отправился в туалет. Бунчуков же сбегал за еще одним махровым полотенцем и принялся мыть пол.Каляев повел Людочку в комнату.
— А почему он пол полотенцами моет? — спросила Людочка, когда они оказались вне досягаемости слуха Бунчукова.
— Так завещала его покойная бабушка, — не задержался Каляев с ответом. — В этом есть некий сакральный смысл. Но лучше обо всем спросить самого Бориса.
Если кухня Бунчукова выглядела обыкновенно, то комната, куда вошли Каляев и Людочка, являла странное зрелище. Посреди, в окружении стульев, лежал на спине треснувшим зеркалом кверху старый трехстворчатый шкаф. Всю стену напротив входа занимали почетные грамоты — большие и маленькие, с профилями и без профилей, в рамках и без рамок. Стена справа от почетных грамот была пуста, если не считать красной стрелки с надписью «Спать сюда!», указывающей на дверь в смежную комнату, бархатного знамени с вышитой золотом надписью «19-му молокозаводу — победителю» и висящего над знаменем пионерского горна. Еще одну стену украшала гигантская полосатая шкура с пришитой к ней кроличьей головой со стоячими ушами, под шкурой стояло канапе с двумя креслами по бокам; и даже четвертая сторона прямоугольника комнаты, состоящая из громадного окна и выхода на балкон, смотрелась необычно, потому что все стекла были исписаны фломастером.
Все это произвело на Людочку столь глубокое впечатление, что она не сразу обратила внимание на двоих людей сидящих в креслах. Между ними, на канапе, стояли наполовину опорожненная литровая бутылка водки, банка с огурцами и две внушительные рюмки. Один из них, поймав взгляд девушки, поднялся и назвался:
— Пшердчжковский.
— Людмила, — сказала Людочка.