— Но фамилию мою запоминать бесполезно, потому что в ней пять согласных подряд — «эр», «дэ», «че», «же» и «ка», и ее все равно всегда путают, — грустно сказал Пшердчжковский и снова опустился в кресло.
Другой человек сидел не шелохнувшись, смотрел прямо перед собой и готовности знакомиться не изъявлял.
— Это Герасим, он глухонемой, — сказал Каляев Людочке. — Да-да, не удивляйся.
Когда его родители узнали, что сын родился глухонемым, они нарекли его Герасимом в честь Тургенева. Он работает тамбурмажором.
Людочка хотела спросить, кто такой тамбурмажор, но тут глухонемой Герасим повернул к ней голову с висячими усами и выдал протяжный звук:
— Ы-ууумх...
Здравствуйте, — сказала Людочка, приняв это за приветствие.
— Ы-ууумх, — повторил Герасим.
— Он не слышит и не говорит, но все понимает по губам, — поторопился вставить Каляев.
— Ы-ууумх, — снова издал звук Герасим.
— Он приглашает нас выпить водки, — сказал Каляев. — Для разгона.
— Водка — яд! — возвестил Пшердчжковский и живо налил себе полную рюмку.
— Страшный яд, — подтвердил появившийся в дверях Бунчуков, — но зато очень полезный.
— Мы же тебе подарок принесли! — вспомнил Каляев. — Тебе, Бунчуков, как грандиозному любителю животных, анималисту-любителю, так сказать...
Из пакета была извлечена бутылка со змеей.
— Я ее пригрею на груди, — сказал Бунчуков.
— Мыслишь правильно, — одобрил Каляев. — И делай это, не откладывая, пока не надел рубашку.
Бунчуков оглядел себя, потом Людочку, поставил бутылку на дверцу шкафа и сказал Портулаку:
— Ну и вид же у тебя, — тоже мне, стриптизер нашелся!
И они отправились в смежную комнату.
— Это он смущается, — шепнул Людочке Каляев.
А Пшердчжковский взял бутылку, поглядел ее на свет и констатировал:
— Это — змея! По этому поводу следует выпить.
Твердой рукой он налил себе полную рюмку. Людочка, которая находилась рядом с ним и видела, как он наливал себе прошлый раз, могла поклясться, что больше он рюмки не касался. Тем не менее — факт: рюмку пришлось наполнять заново.
— Ы-ууумх, — булькнул Герасим, по-прежнему оставаясь неподвижным, словно был не только глухонемым, но и парализованным.
— Прости, — сказал Пшердчжковский и налил ему тоже.
В дверь позвонили.
— Открыто! — закричал Бунчуков, пробегая через комнату и на ходу застегивая рубашку.
Коридор заполнился голосами. Каляев переставил стеклотару с канапе на шкаф, усадил Людочку и уселся сам.
— Ну, как тебе здесь нравится? — спросил он.
— Ничего... — расплывчато ответила Людочка, но немедля поправилась, желая сделать Каляеву приятное: — Интересно...
— Будет еще интереснее, — сказал Каляев, нов тот же момент отвлекся от Людочки и закричал: — О-о-о! Кого я вижу! Сколько лет, зим, осеней и весен!
А видел он перед собой человека лет сорока с благородной седой прядью в густой шевелюре, неестественно блестящими крупными зубами и в очках с большущими стеклами. Этот человек держал авоську, в которой соседствовали две бутылки шампанского, баночка черной икры, две пачки чая в блеклой упаковке, гроздь бананов и сувенирная коробка со спичками.
— Андрей Николаевич, дорогой! — человек распахнул руки, будто хотел обнять Каляева.
Постояв несколько мгновений в такой позе, он деловито выложил шампанское и икру на дверцу шкафа, а авоську зацепил за кроличье ухо, и она повисла между Каляевым и Людочкой.
— Рекомендую: Мухин Иван Михайлович — лучший бизнесмен среди инвалидов и лучший инвалид среди бизнесменов. Постоянно весь в работе. Вон, видишь, — Каляев боднул банан, торчащий из авоськи возле его виска, — образцы товара всегда с собой таскает. Ваня, чем ты там у инвалидов заведуешь?
— Отделом маркетинга и промоушена, — ответил Мухин и добавил, уже обращаясь к Людочке: — Вы знаете, инвалидское общество не платит налогов. Поэтому я вроде как при них, но и вроде как бы и сам по себе. Приходится отстегивать главному инвалиду, но инвалиды ведь тоже есть хотят, правда?
Людочке оставалось только согласиться с этим бесспорным утверждением. А комната наполнялась новыми гостями. Первой вошла дама с тяжелым бюстом; каблуки ее цокали по паркету так громко, будто в бунчуковскую квартиру вступил кавалерийский полк. Это была Муся Кирбятьева, известная массовому читателю под псевдонимом Марина Ожерельева. На полшага позади Кирбятьевой держался Эдик Панургов, подвижный мужчина в синей водолазке, который одной рукой легонько поглаживал знаменитую детективщицу ниже талии, а другой поправлял очки в старомодной оправе; при этом он сардонически улыбался и подмигивал то ли Каляеву, то ли Пшердчжковскому, словно давая знать: «А вот и я!». За ними вошел Виташа Мельников; под пиджаком в крупную клетку на нем были желтая рубашка и ярко-красный галстук.