— Ваш папа — знатный краснодеревец, — сказал Портулак Людочке, но она никак не успела отреагировать на его замечание, потому что Владимир Сергеевич опять повлек гостей в свою комнату.
Он шел впереди, гордо выпрямив спину, пленившую скульптора Кербеля, и тащил под руку Бородавина. За ними следовали Портулак и Людочка. Последним, вяло перебирая руками по стене, двигался Мухин.
— Была у меня мечта, — сказал Владимир Сергеевич, расположив слушателей полукругом, — построить дачку по собственному проекту. Чтобы дом был, как башня, этажей этак в двенадцать, и на каждом этаже одна комната с откидной мебелью на крючках, как на морских судах. Вокруг башни я намеревался вырыть ров, наполнить его водой и разводить нутрий. Из ихнего меха, между прочим, можно шить шубы, а мясо ихнее полезно в высшей степени. Летом в этом рве плескались бы внучата... — Тут глаза Владимира Сергеевича разбежались в стороны, потому что одним он посмотрел на ухмыляющегося Портулака, а другим обвел квелого Мухина. — Но еще не вечер! И есть еще порох в моих пороховницах, — оптимистично продолжил он. — Вокруг дачки мы насадим ореховых деревьев — и фундук, и арахис, и миндаль, и грецкие. На эту оказию я изобрел незаменимый автомат. Вот!
Владимир Сергеевич нырнул под кровать и выволок оттуда нечто позвякивающее, состоящее из многочисленных шестеренок, велосипедной цепи и подвешенной к ней на шпагате килограммовой гири. Потом порылся в хламе на полу, нашел ручку от мясорубки и приладил сбоку своего агрегата.
— Итак, берем орех, — сказал он, огляделся в поисках ореха, но, не найдя, издал утробный звук и лихо сдернул с руки часы. — Отводим ручку... — Он сделал ручкой пол-оборота, отчего шестеренки пришли в движение, потащили цепь, а та, в свою очередь, приподняла над полом гирю. — Затем кладем орех туда, где стояла гирька, и резко возвращаем ручку в прежнее положение!
Трах-бах-тарарах! Шестеренки отработали обратно, судорожно дернулась цепь, и гиря упала на часы.
— Что и требовалось доказать! — удовлетворенно сказал Владимир Сергеевич, поднося разбитый циферблат к глазам свидетелей опыта.
— А нет ли у вас точно такого аппарата, но для открывания бутылок? — полюбопытствовал Портулак.
— Точно такого? — загорелся идеей Владимир Сергеевич. — Я понял ваш замысел: вы предлагаете совместить в одном автомате две функции! Богатая мысль!
— Надо отпраздновать рождение мысли, — сказал Портулак блаженно улыбающемуся Бородавину. — Как вас зовут?
— Сила Игнатович, — отвечал Бородавин.
— Это неспроста! От вас, Сила Игнатович, так и веет силой и... и... — Портулак обнял ветерана за плечо. — Сходите, пожалуйста, Сила Игнатович за портвейном.
«Здорово!» — подумал Владимир Сергеевич. Его приязнь к Вадику росла как на дрожжах. Он был поэт и облик — от длинных ног до косички, болтающейся на затылке, — имел поэтический, но в то же время обнаруживал и несомненную практическую жилку. Так, сам того не зная, Портулак в качестве потенциального жениха опередил Мухина на полголовы.
Пока Бородавин ходил за портвейном, они с Владимиром Сергеевичем обсудили плюсы и минусы совмещения двух функций в одном агрегате, потом очень быстро опустошили принесенную бутылку, причем Бородавину налить позабыли, но зачем-то уговорили выпить целый стакан безучастного ко всему Мухина. Когда невысокий Бородавин, томительно выглядывавший из-под руки Портулака, но робевший напомнить о себе, понял, что его обошли, и слабо запротестовал, поэт в желании восстановить справедливость послал его за новой бутылкой. На этот раз портвейн разделили по-честному на четверых, что и проконтролировал Владимир Сергеевич, проведя кривым ногтем по каждому стакану.
Ночь между тем подходила к пределу, за которым темень, покрывающая мир, уже именуется ранним утром. Людочка, всегда стесняющаяся пьянства отца, вздыхала, свернувшись калачиком в углу кухонного диванчика; Бородавин и Мухин куда-то запропастились — никто не заметил когда; а Владимир Сергеевич и Вадик вели разговор о научно-технической революции и ее влиянии на духовные устремления человечества, в том числе и на такой тонкий предмет, как поэзия.
— Это враки, что поэтическую гармонию не проверить алгеброй. Вредные враки! — энергично вещал Владимир Сергеевич. — Импотент от лирики, конечно, может утверждать, дабы скрыть свою поэтическую немощь, что в поэзии все относительно и истинного критерия не существует. Но нет, господа! Нет и еще раз нет! Настоящая поэзия всегда конкретна и, главное, полезна человеку. А насчет врак про относительность, то я, должен заметить тебе, Вадим, любую относительность отвергаю, и теорию относительности в том числе. Теория относительности, я скажу тебе, — это фиговый листок научного прогресса, и физики в частности. Приподними этот листок, а под ним — пшик. Относительное — это пшик! Вот так-то!