— Да, ты — дура, — с сознанием исполненного отцовского долга сказал Владимир Сергеевич и обвел глазами кухню так, будто где-то, между шкафом и холодильником или за батареей парового отопления, прятались зрители, на которых и была рас считана сцена, посвященная воспитанию дочери.
Людочка собралась что-то ответить, но тут из ее глаз брызнули слезы: хрупкая девичья психика была изрядно потрепана творившейся вокруг фантасмагорией. Владимир Сергеевич очень удивился такой реакции (ибо безболезненно для домашнего климата величал дочь дурой постоянно) и добавил ласково, как ему показалось, смешное и примиряющее, но в данной ситуации совсем уж лишнее:
— В младенчестве, дочура, ты упала с подоконника и ударилась головой.
Людочка зарыдала и бросилась вон из кухни. Шум, произведенный ею, вывел поэта-рубаиста из забытья.
— А Перун, — сказал он, — тоже слабак. Идол-то его разрушили. Или есть другое мнение?
Владимир Сергеевич, подавленный непредвиденным поворотом событий, промолчал.
— Значит, другого мнения нет, — подвел итог Портулак. — Мы оба, выходит, по страдавшие: вы пострадали в лице Перуна, а я... Ну, о себе говорить нескромно. Надо бы горе залить, а? Как считаешь, Владимир Сергеевич?
— Нечем, — печально сказал Протопопов.
— А у этого... мемуариста? Если спит — разбудим...
— У него есть, конечно... — Лицо Владимира Сергеевича озарилось идеей. — Не надо будить! У нас с ним балконы смежные, а у тебя руки длинные. Он все на балконе хранит, в ящике. Перегнешься, а я тебя за ноги подержу!
Они отправились в комнату Протопопова, преодолели завалы всяческой рухляди, преграждавшей дорогу к балконной двери. Владимир Сергеевич с натугой отодвинул ржавый шпингалет, но прежде, чем выйти на балкон, взял Портулака под локоть и сказал проникновенно:
— Если у тебя с Людмилой серьезно, то препятствий я чинить не буду. Чувствую, с тобой уживемся.
— Нет сомнений, — ответил Портулак, трезвея от открывающейся перспективы. Он заглянул за перегородку между балконами и увидел картонный ящик с бутылками. — Не надо меня держать за ноги. Не дотянусь, — прошептал он. — Лучше я перелезу туда, передам бутылки, а потом обратно.
— Я буду тебя страховать, — заверил Владимир Сергеевич.
Вероятно, боги, христианский и языческий, были в эту ночь настроены к пьянству благосклонно, потому что Портулак, на мгновение зависнув над двенадцатиэтажной пропастью, без хлопот обогнул перегородку и переправился на балкон Бородавина. В тот момент, когда он взялся за бутылки, на протопоповской стороне что-то рухнуло и послышался Людочкин голос. Вадик инстинктивно затаился и прислушался.
Разговор между отцом и дочерью доносился до него обрывками, но кое-что он понял. Людочка, срываясь на плач, упрашивала Протопопова не пить, а тот давал ей клятвенные обещания и, уходя от неприятной темы, сворачивал на Портулака и саму Людочку, благословлял их грядущий брак и вообще нес страшную чепуху. Идея соединиться с Владимиром Сергеевичем в одну семью почему-то Вадика не прельщала. Путь назад был отрезан. Он попробовал балконную дверь, обнаружил, что она не заперта, и проскользнул в бородавинскую квартиру.
На диване, в неверном освещении едва-едва брезжащего утра спал, похрапывая, Мухин. Портулак на цыпочках пересек комнату, но замешкался у входной двери и, когда замок уже стал поддаваться, увидел появившегося из кухни Силу Игнатовича Бородавина. Тонкая полоска света падала под ноги Бородавину, и поэту почудилось, будто хозяин квартиры парит над полом. Не желая вступать в объяснения, Портулак выбежал на лестницу и помчался вниз, перепрыгивая через ступеньки.
Это была самая длинная ночь в жизни Людочки. Хамское поведение отца не было для нее в диковинку, но никогда еще Владимир Сергеевич не позволял себе такое в присутствии молодого человека. Протопопов и сам понял, что перегнул палку; по этому, когда дочь, выплакав первые слезы, пришла выяснять отношения, он суетливо покаялся и, к сожалению, опять перестарался: дал слово навсегда забыть о спиртном.
— А где Вадим? — спросила Людочка, окончательно перехватывая инициативу.
— Где-то здесь был, — воровато озираясь, сказал Владимир Сергеевич. Портулак вот-вот мог возникнуть в комнате или, того хуже, позвать его для передачи бутылок. — На балкон... покурить вышел... У нас разговор конфиденциальный. Ты подожди на кухне, мы договорим и к тебе придем. Чай пить...
Но Протопопов недооценил дочь. Она первой успела пробраться к балкону, в то время как ему пришлось перешагивать через старинный ведерный самовар, прежде работавший на углях, а теперь уже второй год переделываемый в электрический. Людочка открыла дверь и сказала, выглянув наружу: