— А что, была еще и какая-то тургеневская история? — переводя глаза с Каляева на Верховского, спросила Паблик Рилейшнз.
— А как же!.. — сказал Верховский, но стушевался под ее взглядом и не нашелся, что говорить дальше.
— История взаимоотношений Тургенева и Герасима, — пришел ему на помощь Каляев. — Хотя, кто там был Тургенев, кто — Герасим, по большому счету так и осталось невыясненным. Дело в том, что в доме Тургеневых в один день и час родились два младенца — мальчик в господской семье и мальчик у крепостной девки Дуняши от проезжего гусара. В тот же вечер случилась гроза, молния ударила в барскую усадьбу, и она занялась, как спичка. В суматохе младенцев перепутали, и никто не мог с уверенностью сказать, где сын Тургеневых, а где плод скороспелой гусарской любви. Младенцы были сходны, как две капли воды, а до генетической экспертизы наука тогда еще не додумалась. И барин Сергей Тургенев волевым решением одного младенца записал сыном Иваном, а другого, названного Герасимом, отдал на воспитание Дуняше, поселив ее во флигеле вновь отстроенной спасско-лутовиновской усадьбы.
— Младенцев разыграли по жребию, — добавил Верховский.
А Каляева несло дальше:
— Барская чета не была уверена, что их сын Иван, а не Герасим, и потому испытывала перед Герасимом постоянное чувство вины. Ощущение вины усугубляло и то, что Герасим был глухонемым, — так проявился шок, который он испытал новорожденным во время пожара. Неудивительно, что его все жалели и многое ему позволяли. Словом, именно Герасим, а не Иван был в доме любимым ребенком. Иван же, не понимая, в чем причина такого предпочтения крепостному мальчишке, ревновал и постепенно возненавидел родителей. Он рос злобным, замкнутым и с младых ногтей обнаружил порочные наклонности. Уже с двенадцати лет он не давал прохода дворовым девкам, а когда слухи об этом дошли до родителей и они приставили к нему соглядатая, Иван обратил свою злость на кошек.
— Он связывал котов по двое-трое хвостами и бросал в подпол на растерзание мышам, — вставил Верховский.
— Именно так, — кивнул Каляев. — И вот, — он вздохнул, — когда Ивану исполнилось пятнадцать, его отправили на учебу в Москву. В штат слуг, сопровождавших молодого барина, был включен и Герасим. Правда, надолго в порфироносной столице Иван не задержался — наделав карточных долгов, он бежал в Петербург. Там он укрылся под чужим именем и проводил дни напролет в попойках, разврате и прочих увеселениях. В конце концов Тургенев-отец заплатил его долги, но пригрозил, что впредь не даст ни гроша. Иван сделал вид, что взялся за ум и поступил в Петербургский университет. Но лекции вместо него посещал Герасим. С возрастом их сходство отнюдь не исчезло, а, наоборот, стало бросаться в глаза, и стоило Герасиму надеть платье Ивана, так его все сразу принимали за барина. Иван с выгодой это использовал...
— Веймарская школа тургеневедов склоняется к тому, что проезжий гусар послу жил всего лишь ширмой и отец у них был все-таки общий, — сказал Верховский. — Отставной офицер Сергей Тургенев был еще тот ходок и вполне мог девушку эту... как ее?..
— Дуняша, — охотно подсказал Каляев.
— И вполне мог эту Дуняшу... — Верховский сделал неопределенный жест.
— Фу! Не ожидала от вас, Гай Валентинович, — сказала Паблик Рилейшнз, усмотрев в его движениях неприличность. — Ну и что же, молодой человек, было дальше? Вы очень забавно излагаете.
И Каляев с воодушевлением продолжил:
— Понемногу Иван удалил от себя всех слуг, приставленных отцом, и теперь никто не мешал ему эксплуатировать пытливый ум Герасима, который жадно поглощал знания и все вечера проводил за книгами. К восемнадцати годам у него прорезался слух, но он предпочел это скрыть — так удобнее было изучать жизнь во всех ее проявлениях. К немоте он привык, а в чем-то даже она ему помогала. Вместо того чтобы тратить быстротекущую молодость на болтовню, Герасим облекал свои мысли, неизменно глубокие, в стихи и поверял их бумаге, не надеясь на публикацию. Каково же было его удивление, когда он увидел свои стихотворения «Вечер» и «К Венере Медицейской» в журнале «Современник» за подписью «И. Тургенев». Это Иван выкрал его рукопись и отнес в журнал в уповании на легкую пиитическую славу. По всем законам справедливости, литературный вор должен был быть изобличен, но — увы! Что мог Герасим? Разве что замычать обиженно... То были мрачные времена крепостного права, а он ведь был крепостным! Иван мог его продать, обменять на рысака или, скажем, расплатиться им за обед в ресторации, и тогда — прощай, учеба, прощай, университет! Даже пожаловаться Герасиму было некому: старики Тургеневы уже почили вечным сном, а Дуняша сгинула в лесу, собирая для молодого барина бруснику, морошку и голубику.