Верховский издал похожий на хрюканье звук и отвернулся к окну.
— Вот... — Каляев как будто потерял нить рассказа. — Да... Так они и жили: Герасим сочинял, а Тургенев паразитировал на плодах его вдохновения. В общем-то, Герасиму грех было жаловаться. Ему, крепостному да немому, никогда бы не удалось попасть в печать своими силами. А так у него, учитывая пробивной характер Ивана, всегда была возможность донести свои сочинения до людей. Не исключаю, что буквосочетание «И.Тургенев» он воспринимал не более как свой псевдоним.
— Так оно и было, — сказал Верховский. — Пселдоним. У Достоевского есть персонаж с замечательной фамилией Пселдонимов.
— Ну, о Достоевском мы уже поговорили, — заметила Паблик Рилейшнз.
— Я вообще не понимаю, о чем это мы, — не вытерпела Людочка. — Какой-то литературоведческий ликбез, тогда как Виктор Васильевич...
— Вы, Людочка, правы, мы забылись немного, — согласился Верховский.
— А я бы еще послушала, — сказала Паблик Рилейшнз. — Молодой человек так искусно заговаривает нам зубы.
— Я всего лишь пересказываю журнальную статью, — обиделся Каляев. — Если вам не интересно, так и скажите. Но я, между прочим, еще не добрался и до середины тургеневской биографии. Соль ее дальше, когда в жизни Тургенева, а значит, и в жизни Герасима появилась Полина Виардо. Они зажили втроем этакой шведской семьей. К тому времени перо Герасима окрепло, и Полина...
— Доберетесь в следующий раз, — ядовито улыбнулась Паблик Рилейшнз. — Гай Валентинович, можно вас на минутку?
— С вами, Изабелла Константиновна, хоть на край света, — ответил Верховский, и они удалились.
Людочка плотно притворила за ними дверь, подошла к Каляеву и негромко, но выразительно сказала:
— Зачем, ну зачем вы уходите от разговора? Я не знаю, что вы там сделали: телепортировали их или загипнотизировали на расстоянии...
Каляев поморщился, словно у него внезапно заболела голова. Зазвонил телефон. Людочка отвлеклась, и он, воспользовавшись этим, стал продвигаться к двери, но тут Людочка обернулась и поманила его трубкой:
— Вас.
— Меня? Так ведь никто не знает, что я здесь, — изумился Каляев и подошел к телефону, предполагая нечто совсем уж гадкое.
— Это я, Муся, — сказали в трубке, и Каляев с опозданием вспомнил, что сам просил Кирбятьеву позвонить в издательство. — У вас есть что-нибудь новое об Эдике?
— Ничего.
— И у меня ничего, — вздохнула Муся. — Андрей, скажите правду: у него появилась другая женщина?
— Ну что вы! К вам он, — соврал Каляев, — относится очень трепетно...
— Так почему же тогда он исчез, не сказав ни слова?!
— А может быть, он не успел ничего сказать?
— Вы думаете... — Кирбятьева поняла, куда Каляев клонит. — Боже мой, да что же это такое делается! У вас есть данные, что тут замешан криминал?
— Ничего такого у меня нет, но я уверен, что Эдик исчез не просто так. Знаете что, я сейчас к вам приеду. — Каляев подумал, что Муська, коль скоро она милиционер, может содействовать в поисках пропавших друзей. — Пока, — сказал он Людочке и направился к выходу.
— Мы еще не договорили, — остановила его Людочка, сделавшая стойку при слове «исчез*.
— Бог ты мой! — вышел из себя Каляев. — Да какое тебе дело до всего этого! Пропадают мои близкие товарищи — трое со вчерашнего вечера, а кроме того, Игоряинов и еще двое. Как и почему — никто не знает...
В комнату вошел человек в спецовке.
— Мастера вызывали? — перебил он Каляева.
— Вызывали, вызывали... Вот дверь!.. — сказала Людочка и силком потащила Каляева в коридор. — Чините дверь! — крикнула она уже оттуда и, прежде чем мастер успел ответить, втолкнула Каляева в комнату девичьих грез.
10
Мухин лежал с закрытыми глазами на широкой с продавленной сеткой протопоповской кровати и тихо стонал. Владимир Сергеевич сидел у него в ногах, прислонившись к никелированной спинке и положив босые ступни в разодранных шлепанцах на капот деревянного автомобиля.
— Запахи... запахи мучают... — простонал Мухин.
— Пройдет. Так проходит земная слава. — Цитатник, содержащийся в голове у Владимира Сергеевича, снова, похоже, дал сбой. — Сик транзит... — Он решил произнести ту же фразу на латыни, но забыл, как она звучит дальше, и потому сказал совсем другое: — Эх, молодые люди, молодые люди... пить и похмеляться — это тоже искусство! Когда я плавал в северных морях, мы пили неразбавленный спирт прямо на льдине и закусывали сгущенным молоком. Белые медведи стояли за торосами и ждали, пока мы выбросим банки. Они раздавливали их одним ударом и вылизывали остатки...