— Понял, понял, — сказал Фуха. — А машина-то?
— А это уже не машина, — объяснил Тополь, защёлкивая замки рюкзака на плечах. — Это памятник нашему выходу. Готовы, Олегыч? Смотрите, режим маскировки на спецкостюмах не включите случайно. А то друг друга перестреляем. Ну а кровососу наша химическая невидимость — тьфу. Как в телевизоре.
— Я заблокировал, — сказал Клубин. — И себе, и ему.
— Тогда вперёд! — скомандовал Тополь. — Светофильтры! Смотреть под ноги! Не бздеть!
Они спустились к берегу.
К чести Фухи, в радугу он шагнул без колебаний. Сжавшись, пригнувшись, но не колеблясь. На радуге за ним остался кривой угольный рубец.
— Ждём, — сказал Тополь. — Ждём-ждём-ждём…
— Костик, он сейчас жив? — спросил Клубин, не оборачиваясь.
— В смысле? — удивился, как будто был нормальным, Тополь. — Вы решили, что я задумал сейчас вот зятька вашего Матушке слить?!
Клубин молчал.
Зачем, зачем настоящий человек Клубин взял с собой злого мальчика? Зачем он тогда меня вытащил? Не слишком ли сложно человек Клубин играет в подкидного дурака? И с кем он играет? Уж не со мной ли, старым ходилой? Какие мысли, однако, лезут в мою бедную пропадающую голову…
— Нет, Олегыч, подставы нет. Разбираться с ним — ваша забота. Меня он убивать не станет, поскольку уже понял, что один не выйдет. Убить вас в спину я ему не дам. Всё остальное — между вами.
— Справедливо, — сказал Клубин. — Так и надо.
— На счёт три, — сказал Тополь. — Приготовьтесь. Сейчас шрам стянет. И смотрите, кстати, как бы зятёк вас не принял на ствол. «Запсиховал», «не понял», всё такое.
— Да. Очень красивый спецэффект эта «радуга». В Матушку должны ходить художники, а не воры.
— Любой художник в Матушке в вора превратится… на счёт… — Шрам исчез полностью. — Раз, два… три! Пошёл!
Клубин пошёл.
Ни секунды не промедлил.
Шрам после него остался крупный. Тополь оглянулся на деревню. Обратной дорогой не возвращаются? Но можно было бы попробовать наконец. В конце концов кем это сказано, что обратной дороги нет… Закончить всё прямо сейчас, здесь и сейчас…
Шрам затягивало.
Глава 7
СУКИН СЫН РЯЗАНСКИЙ
Рязанский объявился совсем недавно, меньше года назад, но за неполные двенадцать месяцев успел заработать репутацию гада классом повыше, чем даже исконное исчадье кровосос, не говоря уже о более современном голегроме — тираннозавре Зоны-Матушки.
Что и сказать, показал себя с хорошей стороны рязанский — рейтинг популярности его бил все рекорды. И блокбакстер, и бестселлер. Beastseller, как сказал бы любой писатель из какбе поталантливей.
Этимология устоявшихся названий гадов, аномалий или артефактов обычно проста. В случае с голегромом, например, имел место классический «брехучий телефончик». Кто-то успел крикнуть в микрофон за секунду до смерти — «Голем!», кто-то — «Гром!», кто-то выживший отметил вызывающую наготу гада, кто-то спьяну врущий скомбинировал слоги в посильную для заплетающегося языка структуру, а может быть, и наоборот; в общем, одно из созданий сумрачного гения Зоны окрестили голегромом, а он и не возражал, не приходило ему в башку. Чёрт возьми, да он вообще не знал, что его как-то зовут.
История же рязанского одновременно и проста, и не очень. И имя он получил не сразу, а по результатам научных исследований. Сначала его называли либо «цугар хед», либо «топтыга», часто с присовокуплением обидных эмоциональных прилагательных. Впрочем, тех людей можно понять: они гибли.
(Что представлял собой рязанский, так сказать, биологически, первым выяснил, конечно, Болотный. После знаменитой конференции — речь о которой ниже — он выдвинул предположение, а позже, изучив доставленные ему останки и лично понаблюдав за живой особью в естественной обстановке, своё предположение и обосновал, опубликовав в своём блоге работу «Особенности зообиологического объекта 564–134». Новый гад был грибом-мутантом. Для праздной публики самое интересное было, что данный гриб — существо млекопитающее и двуполое, и это был тот самый невероятный случай, когда интерес праздной публики в точности совпадал с интересом профессиональных микологов. Но здесь мы сексуальных обычаев, бытующих в Матушке, касаться не станем, хотя тема благодатна и рейтингоёмка. Для любого писателя мякотка самой писечки. Не говоря уже о практически любом журналисте. И — в виде исключения — о любом микологе.