— Не понимаю! — бесился Иван, не заботясь, слышит его бедняжка или нет. — Я совершенно иначе их себе представлял! Мне казалось, раз ведьма, значит, злая, но умная! Ведающая! А эта… — Он чуть не ввернул крепкое русское слово, но вовремя вспомнил, что уже полгода как решил отучаться от этой тупой провинциальной привычки, и ограничился многозначительным «гмм». — Или она от перерождения в слабоумие впала?
— Не думаю, — шепотом ответил Кьетт, ему обижать бедную девушку не хотелось. — Скорее всего, она с детства такая — силой наделена, интеллектом — не очень. Умная ведьма никогда бы не позволила себя повесить… Но ты не должен ее за это строго судить!
— Это еще почему?
— Да потому что твои собственные поступки в последние несколько дней тоже, мягко говоря, благоразумием не… ладно, молчу, молчу!.. — Оглянулся на потрепанную фигуру новой спутницы и вздохнул. — Вот плохо, что у нас местных денег нету.
— Почему? — переспросил Иван машинально, хотя и сам мог бы назвать тому миллион причин.
— Да надо бы ее как-то приодеть. Что же она у нас таким пугалом ходит — голая, босая! Нехорошо!
Он возмущения Иван даже руками всплеснул — ну точно как бабушка Лиза из Саратова.
— Нет! Вы его только послушайте! Самим жрать нечего, пить нечего, обувь трет, куртка не греет, жизненных перспектив никаких — а он беспокоится, как бы ему чужую покойницу нарядить! Навязалась на наши головы, так еще заботься о ней!
— Все-таки интересный ты человек, — очень добродушно, без всякого осуждения отметил нолькр. — Пока мертвая висела — носился с ней, как с родной. Стоило ей самую малость ожить — глядеть в ее сторону не хочешь! Вот она — некромантская повадка!
— Некромантия тут ни при чем! Мертвая она меня не домогалась!
— Сам захотел снять, никто тебя под руку не толкал! — хихикнул Кьетт бессовестно. — Теперь пожинай плоды своего нездорового некромантского интереса к удавленницам.
— Нет, я сегодня точно кого-то убью! — взвыл Иван, и Кьетт ускакал вбок, на безопасное расстояние, сделал ему козью морду. Тот еще характер был у нолькра, не то по молодости лет, не то от природы!
На втором часу совместного пути дорога сделала еще один крутой поворот, обогнув молодую дубраву, и взорам путников открылась довольно живописная низина, с недавним каменистым безобразием ничего общего не имеющая. Горы высились вдали, вершины их таяли в осенней дымке. Меж облетевших дерев и пожелтевших зарослей тростника петляла речка. Потянулась цепь небольших полей, черных — свежевспаханных — и ярко-зеленых, засеянных озимой рожью.
Конечно, ни Иван, ни Кьетт определять культуру по виду ее всходов не умели. Это уж им лоскотуха подсказала: на минуту отвлеклась от дум о любви и вздохнула ностальгически:
— Рясно нынче рожь взошла… Хорошо! С хлебушком будем, — а потом вспомнила и захихикала злорадно: — Хи-хи! А мне теперича и хлебушко не нужен, не нужен! — и предложила спутникам: — Айда посевы травить-топтать! То-то веселье будет!
— Еще не хватало! — возмутился Кьетт. — Кто-то сеял, старался, а ты погубить хочешь! Смотри, как бы Иван тебя за такие дела совсем не разлюбил!
Лоскотуха скуксилась:
— Неужто и впрямь разлюбит?
— Разлюблю! — прорычал Иван. — Что за вредительство! Чем тебе их посевы помешали?
— А почто они меня на дубу повесили? Вот и пусть с голодухи пропадают, так и надо извергам!
Пожалуй, был в ее словах определенный резон, поэтому Иван продолжать полемику не стал. А Кьетт вдруг разволновался:
— Значит, ты из этих мест родом?
— Знамо дело, — согласилась Мила. — Тутошние мы, подгорные. Во-он тамочки, за рощей, село наше лежит!.. — и загоревала: — А домок-то мой, не иначе, пожгли теперь, со всей утварью да припасами! Как жить? Как жить?
— Болото себе искать, — посоветовал нолькр мрачно. — Лоскотухам по природе положено в болоте жить. И знаешь что! Ты давай-ка на дороге не маячь, пока не заметил кто. В рощу ступай и сиди там смирно до темноты. После нас найдешь.