Папа пошел к краю парковки, а я только сейчас заметила, что на обочине стоит машина. Я подошла чуть ближе и обнаружила, что внутри полно людей, которые смотрят на нас через стекло.
Я подбежала к папе. Он уже расстегнул штаны.
— Пап, подожди, не писай, там в машине люди.
— И что? Чего это тебя люди пугают? — папа продолжал копошиться в штанах.
— Меня никто не пугает, просто это неэтично — писать при людях, — ну это же правда, тем более, во Франции я никогда не видела писающих на улице при всех мужчин.
— Да мне пофиг, я писаю где хочу! Если я хочу, мне все равно! Твои с матерью штучки про воспитанность! — кричал он, но штаны все же застегнул.
— Все манеры моей матери, — сказала я фразу, которую слышала от отца пять раз в день.
— Вот именно. Пошли, если я не пописал, я не я.
С парковки мы свернули на дорогу, ведущую в лес. Пара метров — и мы уперлись в чей-то дом.
Папа подошел к забору, стал прямо напротив окон, ничем, к слову, не занавешенных, и сделал то, чего так хотел, ни на секунду не волнуясь о том, что его могут увидеть жители, и что он описал чужой забор.
Всю обратную дорогу папа говорил о том, что я такая странная со своими хорошими манерами и воспитанностью.
Дома я таки позвонила Ане, но была так взволнована и так подскакивала от каждого звука от папы, что проговорила всего три минуты.
Позже я спустилась вниз и напомнила отцу про его обещание, а именно — сварить мне манную кашу на ужин.
— Сейчас я помою голову, а после этого ты мне сваришь, да?
— Я так устал, я не уверен, хватит ли у меня сил, — ответил папа.
Помывшись, я намекнула папе, что очень проголодалась. Папа долго оттягивал момент варки, но у него не вышло, и он встал и пошел на кухню.
Через две минуты я услышала грохот кастрюль, который был таким, словно они падали друг на друга с большой высоты. Грохот продолжался минуты две, потом папа вынул пакет манки, и сразу же послышался плюхающийся звук — это он его уронил. Расставив все принадлежности возле плиты, отец вышел из кухни.
— Сначала мне нужно пописать, потому что варка каши очень сложное дело, — сказал он, надевая куртку.
Пробыв на улице два часа, папа все же вернулся к начатому. Кастрюли снова грохотали, потом что-то зашуршало.
— Дерьмо, я все рассыпал, — закричал отец. — Скорей бы уже каникулы, как же я рад, что ты уедешь к матери, ты меня задолбала своей едой, потом мне еще два часа посуду мыть, дерьмо!
Через десять минут каша была готова. Папа налил ее в тарелку, сел напротив меня, смотрел, как я ем, и приговаривал:
— Вкусно? Видишь, как отец о тебе заботится. А то потом приедешь к матери и скажешь ей, что папа тебе и каши не сварил. Как же я рад, что ты уедешь, я задрался.
Когда я наконец доела, отец сказал:
— Теперь мне час посуду мыть, вот дерьмо, вали отсюда.
Я встала и засеменила к выходу, но в дверях остановилась и предложила:
— В следующий раз я сама сварю.
— Нет, ты все сделаешь неправильно, испачкаешь мою прекрасную кухню, чистую плиту. Нет, ни в коем случае.
И так на все мои желания помочь. Даже посуду он не позволяет помыть, потому что уверен, что я делаю это не так — то есть не наливаю пол литра моющего средства туда, где оно не нужно.
Долгая прогулка
Наши с папой прогулки после обеда нельзя назвать скучными, потому что отец не замолкает ни на минуту, постоянно что-то рассказывая, и даже когда он не разговаривает со мной, он шепчет сам себе. За эти несколько месяцев я уже забыла, как звучит природа, ведь шум ветра, пой птиц и поскрипывание деревьев тонет в ерунде моего папы. Сегодняшняя прогулка ничем не отличалась.
Каждый раз, гуляя, папа обучает меня французскому. Подходит он к этому как можно проще: показывает рукой на окружающие нас предметы и спрашивает, как они называются. Поскольку мы гуляем по лесу, то все, что я выучила благодаря папе — это названия деревьев. Но отец упорно считает, что именно это пригодится в жизни.
После того, как я назвала все деревья правильно, папа спросил:
— Как будет самка дикой свиньи?
Единственное, что я хорошо помнила — звучит это слово так же, как какая-то еда. Я ляпнула первое, что мне пришло в голову.