Толкнув дверь плечом, Поппи принесла поднос с грелкой, кружку горячего шоколада с ложкой растаявшего зефира и тост с горками масла и джема. Девочка поставила поднос, и бабушка поманила её из коридора.
– У его мамы была поздняя смена, – зашептала она. – Она работает в пабе, но до сих пор не пришла домой. Между нами говоря, я слышала, она часто так делает. Свет и газ у них по предоплате, и она, судя по всему, забыла заплатить. Бедняжка был один дома и едва не замёрз. А в Пене нужно быть крайне осторожным. Зима сюда приходит рано, лето – поздно, а осень и весна подчас обрушиваются нам на головы одновременно! – Бабушка вздохнула и хихикнула: – Цветы цветут, пока листья опадают.
Поппи кольнуло чувство вины.
– Думаю, ему придётся остаться на ночь, – продолжила бабушка. – Здесь хотя бы жарко, как в печке.
– Ты не против? – спросила Поппи. Она не знала, как сформулировать, и сказала лишь: – Ему нужно, чтобы люди были к нему добры.
– Конечно, не против, дорогая, – улыбнулась бабушка, её морщинистые глаза блеснули в полумраке. Она коснулась щеки Поппи. – Ты так похожа на свою мать, что меня это пугает.
Бабушка помогла Поппи расстелить в гостиной перед камином надувной матрас, после чего ушла спать, оставив её с Эразмусом и Черчиллем, который к тому моменту тоже проснулся.
Поппи не хотелось говорить о случившемся в школе, да и Эразмусу, должно быть, тоже. Как только дверь в спальню бабушки закрылась, она тихим голосом поведала ему обо всём, что произошло в её комнате. Эразмус ошеломлённо молчал и хрустел тостом. Поппи есть не хотелось. Она рассказала ему о зашедшей через окно тени, о гребне, мелках и странном, напоминающем корзину, объекте, на котором то существо улетело.
– Всё как в стихотворении! – вытаращился Эразмус, выронив изо рта кусочек тоста. Черчилль бросился подбирать с пола крошки. – «Летят они на фоне звёзд в корзине для белья, и если сядут на твой хвост, судьба предрешена».
У него задёргался глаз.
– Но моя судьба не была предрешена, – тихо возразила Поппи. При воспоминании о нависшей высокой тени её всю передернуло.
– Но почему они пришли именно сейчас? И как попали внутрь, раньше же ты была в безопасности? Что-то должно было измениться, Поппи.
– Я закрыла окно, я… – Поппи запнулась. – Я точно его закрыла. Я помню.
– Не думаю, что тут проблема в открытых окнах, – поморщился Эразмус. – Если эти существа способны летать в корзинах и делать так, чтобы глаза детей серели, сомневаюсь, что какое-то окно их остановит. Тут должно быть что-то другое. Подумай, что изменилось?
Поппи ничего не приходило на ум. Почему на неё хотели напасть? Что послужило поводом? Голова кружилась от мыслей.
– Опиши хотя бы, как оно выглядело? – попросил Эразмус. – Оно было похоже… на человека?
Поппи вздрогнула.
– Ну да, – тихо ответила она. – И нет.
Эразмус нахмурился.
– Оно было высоким, как рассказывал Марли, и вроде как сгорбившимся. И у него были глаза. И они будто… нет, нет, это слишком странно.
Эразмус вскинул брови.
– Будто они знали, что это я, а не кто-то ещё, что это именно я должна быть в комнате. Будто они ожидали меня увидеть.
Эразмус настоял, чтобы она показала ему место происшествия. Сдёрнув с шеи спальный мешок, он опустился на корточки и облазил всю спальню. Поппи держала Черчилля на руках, чтобы тот не испортил улики. Ему тоже хотелось поучаствовать и всё вынюхать.
– Это отсюда вылетел гребень? – спросил Эразмус, указав на лежащий под углом на полу ящик от комода.
Поппи кивнула. Эразмус методично собрал все кусочки портновского мела назад в коробку. Поппи нравилось, как он это делал: бережно и тщательно. Она нашла под подоконником деревянную прищепку и прицепила мамину записку назад к крышке коробки, затем внимательно её осмотрела. Что такого особенного было в старых мелках?
Эразмус открыл окно.
– Ты что делаешь? – прошипела Поппи. – Что, если они всё ещё где-то там!
В комнату подул ветерок, и Эразмус глубоко вдохнул носом.
– Отбеливатель, – вынес он вердикт.
– Что?
– Отбеливатель. Растворённый в воде гипохлорид натрия. На подоконнике остались следы отбеливателя. Его мыли в последние сорок восемь часов?
– Конечно, нет! – отрезала Поппи. – Мы никогда не…
Она осеклась. Подоконник был чистым. Ни паутинки.
«Далия! – осенило её. – Далия делала генеральную уборку».
Она даже прислала Поппи снимок, на котором неуклюже позировала с моющими средствами.
– Она протерла его от паутины, – прошептала Поппи.