— Эта жизнь? — с отвращением спрашивает мой отец, а затем игнорирует меня и то, что я только что сказала. Они все так делают. Они всегда так делали, и я устала от того, что меня игнорируют. — Он угрожал тебе?
— Нет.
— Это как-то связано с долгом?
— Нет. — Ложь. Ложь за ложью. Но я хочу этого зверя. Я хочу жить в его тёмном замке и позволять ему делать со мной всё, что он захочет.
— Сейчас я с Калумом. Я позвонила только для того, чтобы сказать тебе об этом. Я люблю тебя.
— Белль, пожалуйста, — напряжение остаётся на линии от мольбы моего отца. Хотя не имеет значения, что он говорит, я хочу этого. Я хочу быть пленницей Калума. Я хочу, чтобы он оставил меня восхитительно использованной. Это не совсем сказка, но это, безусловно, моя фантазия.
— Я скоро позвоню снова, — старый телефон щёлкает, когда я кладу его на стол Калума, уставившись на антикварное дерево и задаваясь вопросом, что я только что сделала. Какую судьбу я выбрала.
— Он тебе верит? — тихий мрачный вопрос Харрисона застаёт меня врасплох. Клянусь, это место околдовало меня. Обеими руками вцепившись в стол позади себя, я смотрю на него, зверя, которого выбрала.
— Верит во что? — в чём заключалась моя ложь? Я даже не могу вспомнить. Холодок, пробегающий по моей спине, когда Калум смотрит на меня сверху вниз своим острым карим взглядом, согревается простым прикосновением. Сначала это всего лишь грубая подушечка его большого пальца, скользящая по моей челюсти. Затем его рука на моём горле, обхватывает его, но не слишком крепко, когда Калум целует меня в губы. Тепло течёт так же, как и желание, всё ниже и ниже, к низу моего живота. Когда я закрываю глаза, меня окутывает его мужской аромат, и я едва могу дышать.
— Это не имеет значения, Белль, — шепчет Калум мне в губы, и его тёплое дыхание скользит по изгибу моей шеи, когда он целует меня там.
Расстёгивание его ремня заставляет меня открыть глаза только для того, чтобы посмотреть прямо перед собой на слабый шрам вдоль его челюсти. Мурашки бегут по моей разгорячённой коже, когда Калум ещё раз целует чувствительный участок моей шеи, чуть ниже уха. Мой стон потребности сопровождается его твердой грудью, задевающей мою грудь. Он шепчет, касаясь губами моего уха:
— Встань на колени.
ДЖЕК И БОБОВЫЙ СТЕБЕЛЬ
МАРЛИ ВАЛЕНТАЙН
1
Стоя на четвереньках, я нависаю над мужчиной, моя рука в перчатке обхватывает его горло, крепко сжимая. Во взгляде его широко раскрытых глаз читается ужас, смятение и страх вперемешку с удивлением от непонимания, как после тихого вечера в городе его занесло сюда.
Усиливаю хватку на его горле, сжимая достаточно, чтобы заблокировать приток воздуха в его дыхательные пути, но недостаточно, чтобы убить его. Когда вытаскиваю из заднего кармана острый разделочный нож из нержавеющей стали, его тело начинает восхитительно изгибаться подо мной. Руки как у безумца пытаются вцепиться в мои, отчаянно пытаясь оторвать мои пальцы от его горла. При других обстоятельствах его попытки были бы комичными, но поскольку он явно пытается спасти свою собственную шкуру, я сохраняю бесстрастное и безразличное выражение лица.
— Извини, — говорю я, прекрасно зная, что раскаяние - это то чувство, которое я не испытывал уже довольно давно. — Ты просто один из многих. Сопутствующий ущерб, — поясняю я. — Но обещаю, ты будешь выглядеть прекрасно, когда я закончу с тобой.
Силы, в конце концов, покидают его, тело мужчины вздымается с каждым вздохом, взгляд его глаз теперь молит о пощаде. Приблизив свое лицо к его лицу, я прижимаюсь губами к его губам, пробуя на вкус его покорность. Его покорность.
— Я вижу, что ему в тебе понравилось. Наверное, мне следовало сначала поиграть с едой и получить настоящий опыт.
— П-п-пожалуйста, — заикается он. — Я сд-д-делаю что угодно.
— Как насчет компромисса? — интересуюсь я, чувствуя себя при этом немного игриво. — Я позволю тебе выбрать, в каком направлении ты хочешь пойти.
Одарив его мягкой улыбкой, я направляю острие ножа ему прямо в грудь, давя при этом достаточно, чтобы проколоть ему кожу.
— Для начала я могу художественно порезать тебя.
Он шипит, когда я провожу ножом, проникая через первый слой его кожи, наблюдая, как его кровь начинает красиво сочиться из пореза.
— Или мы можем подождать, пока ты перестанешь дышать. — Моя рука сжимается на его шее, кожа перчатки и приложенное к ней давление толкают его трахею в полную силу, давая ему в точности прочувствовать то, что должно произойти. Он пытается бороться со мной, его глаза наполняются непролитыми слезами замешательства и страха.
Когда он задыхается, я нетерпеливо поднимаю бровь.
— Так которое из них?
Он кладет свою руку поверх моей, и я киваю в ответ.
— Закрой глаза, — подбадриваю я. — Будет не так больно.
Это еще одна ложь, но сейчас он как пластилин подо мной и все равно прислушивается к моим советам. Они все так делают, надеясь на то, что перед самым последним вздохом им станет легче, но этого не происходит. Нет никакого утешения, когда дело доходит до смерти, особенно когда ты знаешь, что это единственный вариант, который у тебя есть.
В конце концов, звуки его задыхающегося дыхания стихают, а тело замирает. Я должен признать, что в том, как он уступил неизбежному, есть немного изящества. Большинство не такие, всегда пытаются бороться. Всегда надеясь на чудо, или еще хуже — что мне станет плохо, и я передумаю.
Устраиваясь поудобнее, я располагаюсь над еще не остывшим телом и разрезаю несколько слоев кожи. Пометить его, заклеймить, дать понять, что это только начало.
Слезая с кровати, я оглядываюсь на свое произведение искусства, одновременно впечатленный, с непреодолимым желанием повторить это снова. Прекрасная часть убийства закончена, его тело в целости и сохранности, его кожа вымазана красным; линии, буквы и фигуры разбросаны по всему телу.
Это должна быть моя любимая часть, но это уродливая сторона, которую я жажду больше всего. Вскрывая тела, оставляя их не только мертвыми, но и пустыми.