— Тише! Давайте послушаем, что они скажут! воскликнула миссис Тибс, которая теперь, забыв обо всем остальном, превыше всего Жаждала удовлетворить свое любопытство.
— Ох, если бы я только вам поверила, — кокетливо сказал женский голос, — одинокая жизнь моей хозяйки скоро кончилась бы.
— Что она говорит? — спросил мистер Ивенсон у своей спутницы, чья позиция оказалась более удобной.
— Говорит, что скоро покончит со своей хозяйкой, — ответила миссис Тибс. — Негодяйка! Они замышляют убийство.
— Я знаю, вам нужны деньги, — продолжал голос, принадлежавший Агнес. Если я получу пятьсот фунтов, я живо ее разожгу.
— Что? Что? — снова спросил Ивенсон. Он слышал ровно столько, сколько было нужно, чтобы пробудить в нем желание услышать больше.
— Кажется, она говорит, что подожжет дом, — ответила насмерть перепуганная миссис Тибс. — Слава богу, я застрахована в «Фениксе».
— Как только ваша хозяйка даст мне согласие, милочка, — сказал мужской голос с сильным ирландским акцентом, — можете считать эти деньги своими.
— Бог ты мой! Это мистер О'Блири! — воскликнула миссис Тибс в сторону.
— Злодей! — произнес, негодуя, мистер Ивенсон.
— Во-первых, — продолжал ибериец, — надо отравить подозрением душу мистера Гоблера.
— Разумеется, — согласилась Агнес.
— Что он говорит? — снова спросил Ивенсон, задыхаясь от любопытства и шепота.
— Говорит, чтобы она отравила мистера Гоблера, а то он ее подозревает, — сообщила миссис Тибс, ошеломленная этой безжалостной гекатомбой.
— А в отношении миссис Тибс… — продолжал О'Блири.
Миссис Тибс задрожала.
— Тише! — в глубокой тревоге воскликнула Агнес как раз в то мгновение, когда с миссис Тибс чуть было не приключился обморок. — Тише!
— Сюда кто-то поднимается, — сказала Агнес ирландцу. — Сюда кто-то спускается, — прошептал Ивенсон хозяйке пансиона.
— Спрячьтесь в малую гостиную, сэр, — сказала Агнес своему сообщнику, у вас хватит времени, пока тот пройдет всю кухонную лестницу.
— В большую гостиную, миссис Тибс! — шепнул изумленный Ивенсон своей не менее изумленной спутнице; и оба кинулись в гостиную, ясно слыша шаги, приближающиеся и сверху и снизу.
— Что случилось? — воскликнула миссис Тибс. — Прямо как во сне. Я не вынесу, если нас тут застанут!
— Я тоже, — согласился Ивенсон, который не любил, когда смеялись на его счет. — Тише, они уже у двери.
— Вот здорово! — шепнул один из новопришедших. Это был Уисботл.
— Чудесно, — так же тихо ответил его спутник — Альфред Томкинс. — Кто бы мог подумать?
— Я же говорил, — многозначительно шептал Уисботл. — Господи помилуй! Да он уже два месяца вокруг нее увивается. Я все видел сегодня вечером, когда сидел у фортепьяно.
— Поверите ли, я ничего не заметил, — перебил Томкинс.
— Не заметили! — продолжал Уисботл. — Господи помилуй! Я видел, как он шептался с ней, а она плакала, а потом, готов поклясться, услышал, как он ей что-то говорил про ночь, когда мы все ляжем.
— Они говорят о нас! — воскликнула миссис Тибс вне себя от ужаса: страшное подозрение поразило ее, и она вдруг поняла, в каком положении они очутились.
— Знаю. Я знаю, — тоскливо ответил Ивенсон, сознавая, что спасения нет.
— Что делать? Мы не можем оба оставаться здесь, — шептала миссис Тибс в состоянии частичного помешательства.
— Я вылезу через камин, — ответил Ивенсон, в самом деле собираясь это проделать.
— Невозможно, — в отчаянии сказала миссис Тибс. — Там заслонка.
— Ш-ш! — перебил ее Джон Ивенсон.
— Ш-ш! Ш-ш! — раздалось где-то внизу.
— Что это за дьявольское шипение? — сказал Альфред Томкинс, сильно сбитый с толку.
— Они там! — воскликнул сообразительный Уисботл, когда из кладовой донесся шорох.
— Слышите? — прошептали молодые люди.
— Слышите? — повторили миссис Тибс и Ивенсон.
— Пустите меня, сэр, — донесся из кладовой женский голос.
— Агнесочка! — вскричал второй голос, явно принадлежавший Тибсу, ибо ни у кого другого подобного голоса не было. — Агнесочка, прелестное созданье!
— Тише, сэр! (Слышен прыжок.)
— Аг…
— Отстаньте, сэр. Как вам не стыдно! Подумайте о вашей жене, мистер Тибс. Отстаньте, сэр!
— Моя жена! — воскликнул доблестный Тибс, находившийся, очевидно, под влиянием джина и греховной страсти. — Я ее ненавижу! Ах, Агнесочка! Когда я служил волонтером в тысяча восемьсот…