— Мисс Молдертон, — сказал Горацио с низким поклоном после обычных приветствий, — могу ли я надеяться, что вы удостоите меня удовольствия и чести…
— Я, кажется, еще не на все танцы приглашена, — сказала мисс Тереза, неудачно прикидываясь равнодушной, — но, право, так много знакомых…
Горацио очень изящно изобразил разочарование.
— Буду очень рада, — жеманно пролепетала, наконец, интересная Тереза. Физиономия Горацио сразу засияла, словно старая шляпа под летним дождем.
— Очень вежливый молодой человек, без сомнения, — сказал польщенный мистер Молдертон, после того как раболепный Спаркинс со своей дамой стали в пару для объявленной кадрили.
— Он держится безупречно, — сказал Фредерик.
— Да, отличный малый, — вставил Том, который никогда не упускал случая попасть пальцем в небо, — говорит, как аукционист.
— Том, — сурово сказал ему отец, — я, кажется, уже просил тебя не дурить.
Том нахохлился, точно петух в дождливое утро.
— Как прелестно, — сказал интересный Горацио своей даме, прогуливаясь по зале в перерыве между фигурами кадрили, — как прелестно, как освежительно удалиться от грозовых туч, от превратностей и тревог жизни хотя бы на краткое, быстролетное мгновение и провести это мгновение, сколь оно ни хрупко и преходяще, в благословенном обществе той особы, чье неодобрение было бы смертью, холодность — безумием, измена — гибелью, чье постоянство было бы счастьем, чья любовь была бы высшей и лучшей наградой, какую бог может послать мужчине.
«Сколько чувства! сколько души!» — подумала мисс Тереза, повисая всей своей тяжестью на руке кавалера.
— Но довольно… довольно! — продолжал элегантный Спаркинс трагическим тоном. — Что я сказал? что мне до… до подобного рода чувств? Мисс Молдертон, — тут он остановился, — могу ли я надеяться, что вы примете…
— Право, мистер Спаркинс, — отвечала восхищенная Тереза, краснея от приятнейшего волнения, — вам следует обратиться к папаше. Без его позволения я никогда не решусь…
— Но он, верно, не будет против…
— Ах, нет! Право же, право, вы его совсем не знаете! — прервала Спаркинса мисс Тереза, отлично зная, что опасаться нечего, — ей только хотелось, чтобы их беседа как можно больше походила на сцену из романа.
— Не может же он быть против того, чтобы я предложил вам стакан глинтвейна, — с удивлением возразил обольстительный Спаркинс.
«И это все? — подумала разочарованная Тереза. — Сколько шума из пустяков!»
— Мне доставит величайшее удовольствие, сэр, если вы отобедаете у нас в Оук-Лодж, Кемберуэл, в пять часов в будущее воскресенье, при условии, что у вас нет в виду ничего лучшего, — сказал мистер Молдертон в конце вечера, когда он и оба его сына стояли, беседуя с Горацио Спаркинсом.
Горацио поклонился в знак признательности и принял это лестное приглашение.
— Должен сознаться, — заметил отец семейства, протягивая новому знакомому свою табакерку, — что я не такой уж охотник до этих собраний: гораздо лучше домашний уют, я бы даже сказал — роскошь Оук-Лодж. Для пожилого человека здесь мало привлекательного.
— А в конце концов, что такое человек? — вопросил философ Спаркинс. Что такое человек, спрошу я вас?
— Да, совершенно, верно, — отвечал мистер Молдертон, — совершенно верно.
— Нам известно, что мы живем и дышим, — продолжал Горацио, — что у нас есть потребности и желания, страсти и склонности…
— Разумеется, — с глубокомысленным видом произнес Фредерик Молдертон.
— Я говорю, нам известно, что мы существуем, — повторил Горацио, возвышая голос, — но это и все; здесь предел нашего познания, вершина наших постижении; к этому мы приходим в конце концов. Что еще нам известно?
— Ничего, — отвечал Фредерик: он, как никто другой, мог ручаться за себя в этом отношении.
Том отважился было сказать что-то невпопад, но, к счастью для своей репутации, вовремя поймал грозный взгляд папаши и поджал хвост, словно щенок, уличенный в воровстве.
— Честное слово, — сказал мистер Молдертон-старший, когда они возвращались домой в экипаже, — этот мистер Спаркинс замечательный молодой человек. Такие удивительные познания! такие необыкновенные сведения! и такая красноречивая манера изъясняться!
— Я думаю, это, должно быть, какое-нибудь инкогнито, — заметила мисс Марианна. — Как очаровательно и романтично!