Теперь на месте «Сараев» выстроены жилые дома, магазины — часть города с ТЭЦ.
Праздник «Ключ» держался только первые годы XX столетия.
Что касается спорта, то ни футбола, ни хоккея, ни баскетбола тогда не было. Велосипеды делали за границей и стоили они дорого очень. Так, велосипед Гритцнера (Австрия) в магазине Альтшуллера стоил 350 руб. мужской и ещё дороже женский. Так что обладатели велосипедов были богатые люди.
Охота велась шомпольными ружьями. Ружья центрального боя были очень дороги, только входили в моду. Мальчишки играли в мячик (в лапту, в «беглы») или в городки. «Исполинский столб», крокет — вот игры. Процветал конный спорт на ипподроме. Хорошие рысаки выращивались в дер. Гусева. В начале 900х годов делали игры над ипподромом проезжие авиаторы-петербуржцы, таким был Уточкин.
Мой отец Иосиф Васильевич Карнацевич, сосланный в Сибирь за польское восстание 1863 года, как указано в списке постатейном, забран он был в шайку мятежников и осуждён Виленским военным судом на 4 года арестантских рот и ссылкой в Сибирь на поселение под надзор полиции. По образованию он медицинский фельдшер, в 80х годах получивший звание старшего медицинского фельдшера при Варшавском университете[…] Появились в Тюмени ссыльные поляки 100 лет тому назад, в том числе и мой отец, проживший здесь долгую жизнь. Умер он на 82-ом году жизни в 1918 году (родился в сентябре 1837 г.)
29 лет он прослужил фельдшером на кожевенном заводе братьев Колмогоровых (документ об этом в музее). Он как фельдшер всё время пополнял свои знания, читая специальные медицинские журналы «Фельдшер», где помещались статьи фельдшеров, […], «Литературный медицинский журнал доктора Окса». Кроме того, имел целый шкаф книг медицинских на русском и польском языках. Я помню, потом ряд книг раздарил врачам по специальностям.[…]
У отца была обширная практика среди беднейшего населения Тюмени. Он имел право частной практики и право вывески на воротах дома «Медицинский фельдшер Ю.В. Карнацевич» Сталкиваясь со многими людьми он много видел, знал, наблюдал, слышал и мне хочется по памяти записать некоторые его рассказы.
Оставшись рано без отца и матери и получив домашнее образование (читать, писать, считать) мой отец ещё подростком был отдан матерью на выучку фельдшерскому делу к доктору Стецевичу. Проработав у него 5 лет он получил от доктора Стецевича бумажку, что может самостоятельно исполнять обязанности фельдшера и рекомендовал его ближайшим помещикам, имеющим крепостных крестьян. Отец работал в Витебской губернии на Белоруссии, сначала у помещика Лопацинского, а затем у графа Велигорского, обслуживая крепостное крестьянство в их поместьях. Он рассказывал, что во дворец графа Велигорского он по вызову обязан был являться в белых перчатках, причём не смотря на то, что он уже был молодой человек лет 20-ти, его не считали за человека, при нём дочь Велигорского раздевалась, садилась в ванну, не обращая внимания на него.
В польское восстание 1863 года он пошёл вместе с рядом молодёжи его возраста, с охотничьим ружьём и конечно, быстро попал в плен. Сначала их всех посадили в Динабургскую крепость до суда, а затем он был осуждён Виленским военным судом, где председателем суда был известный граф Муравьёв, прозванный в народе «вешатель». Отец был осуждён на 4 года 3 месяца арестантских рот, а затем ссылка в Сибирь под надзор полиции.[…]
Ссылка в Сибирь шла по так называемой «Владимирке». Теперь эта дорога в Москве называется Шоссе Энтузиастов. Отправлены были пешим порядком в арестантских халатах с «бубновым тузом» на спине, скованные по 4 человека.[…]
Когда дошли до станции Усть-Ламенка (недалеко от г. Ишима), их группу расковали, конвой ушёл и сказали арестантам, что они свободны и могут идти куда хотят. Отца товарищ фельдшер Якимашко хотел покончить с собой, но отец удержал его от этого шага и предложил идти в Ишим и поискать там работы. В Ишиме тогда населения было всего 3–5 тысяч человек. Была городская больница, которой ведал врач Тыранов. По рассказу отца, этот врач окончил в своё время медико-хирургическую академию в С.-Петербурге и женился на купчихи с приданым 20 тыс. руб.[…] Отцу удалось устроиться фельдшером при Ишимской больнице. Якимашко, его приятель, тоже фельдшер, устроился в посёлке Падун Ялуторовского района, где был винокуренный завод поляка Поклевского, тоже когда-то ссыльного за восстание ещё в 1830 году. Отец рассказал, что Тыранов часто посылал его к больным на дому поставить правильно диагноз болезни, а также проделать все лечебные процедуры. Прежде всего — пустить кровь из вены — удалить «дурные соки», дать слабительное — каломель и рвотное — ипекакуану. Такой шаблон был лечения всякого лихорадочного заболевания. Конечно, рвота, понос, потеря крови резко ослабляли больного и мешали его организму бороться с болезнью. […] «Хуже разбойников были мы, медики» — часто вспоминал отец. Недаром как огня боялось население больниц людей в белых халатах.
В Тюмень отец выехал из Ишима, так как Поклевский обещал ему место фельдшера. Но когда он в Тюмень приехал, место уже было занято кем-то другим. В Тюмени он встретил ряд ссыльных врачей поляков, […], которые обещали ему помощь. Кроме того, ему удалось устроиться на постоянную службу на кожевенный завод братьев Колмогоровых и он остался в Тюмени. Не смотря на то, что ему минуло 50 лет, он решил наконец жениться. Невестой его стала Ядвига Рыбиньская, дочь ссыльного поляка из Харьковской тюрьмы (в связи с 1863 годом) Иосифа Ивановича Рыбиньского и его жены Каролины Викентьевны Гродецкой. Невеста после окончания женской гимназии в Житомире служила то заведующей библиотекой, то письмоводителем у адвоката Бартошевича. Свадьба состоялась в 1890 году. Жениху шёл уже 53 год, а невесте всего 23 года. Вот от такого брака я и родился в 1891 году.[…]
В 1901 году отец купил новый дом с большим садом около Земляного моста, как ехать на Городище. Это 2 старых дома по Трусовскому переулку, 4 у купчихи Тимофеевой за 1800 руб. Он сделал ремонт обоим домам, подвёл под них каменный фундамент, покрыл железной крышей. Выбрав себе для жилья дом угловой, стоящий на юго-запад на открытом месте, он решил в нём достроить себе комнату с отдельным входом (кабинет). Старый дом по Ильинской улице он продал гражданке [Тапсениной?].
В новом доме была большая ограда, вся мощёная деревянной мостовой и много амбаров: с одной стороны 4 и с другой. Кроме того, флигель одноэтажный на 3 комнаты, баня, сеновалы и хлева с той и другой стороны для лошадей и коров. Если бы все старые постройки продать на дрова, то можно было бы заплатить за дом деньги. Во дворе отец поставил большой столб для устройства «исполинки» — так называли игру вокруг столба на верёвках. В садике около дома он построил беседку, где летом во время жары мы обедали, а я даже спал ночами. В садике нам отец устроил трапецию, лестницу и римские кольца. В зимнее время мы такие кольца имели в своей детской комнате. О физической культуре отец очень заботился. Научил нас плавать. Учил стрелять из ружья (детское ружьё «Монте-Кристо») промышленников Севера. Заряжалось оно со стороны отверстия в стволе. Засыпалось немного пороха, а затем медным шомполом вгонялась на порох одна картечинка, надевался пистон. Ружьё имело нарезной ствол, но очень толстый и тяжёлый, а потому имел подставку в виде треугольника. Отец купил его на толкучем рынке за 3 руб. и отдал нам. Купил на толкучем рынке пистолет окованный медью с подписью «Николай I», и тоже отдал нам. Мы его заряжали таким образом: в отверстие дула насыпали горсть пороха, затем загоняли пыж и на пыж горсть дроби и опять пыж. Стреляли птичек. После выстрела от отдачи курком сдирало кожу с пальца, а от птички оставались только пёрышки. Так же на толкучке был куплен револьвер типа «бульдог», который он тоже отдал нам. Сколько бутылок мы перестреляли в огороде из этого оружия! Уже будучи взрослым, я пистолет «Николай I» передал в Тюменский Краеведческий музей. Да ещё от дедушки в наследство остался 2-ствольный пистолет, который бабушка после его смерти подарила нам, ребятам. Большой компанией мы ходили в лес: я с братом, Пекарские Витька и Инка, Ивановские Людвиг и Вацлав. Ходили на охоту на зайцев. Но ничего, конечно, убить не могли. Один раз поймали молоденького зайчишку, которого принесли домой и он прожил у нас до весны, всю зиму. Очень любил варенье, котлеты, хлеб. А затем отец с матерью увезли его в лес и выпустили. Так он не хотел никуда бежать от них.