В общем, мне стало так жалко мои сережки, что я чуть не расплакалась.
– Не расстраивайся, девонька! Слава богу, легко отделалась! – повторила нянечка. – Знаешь, сколько таких каждую ночь привозят? Побитые, покалеченные, изнасилованные, а которые и вовсе мертвые. Так что тебе, девонька, считай, повезло. Бог тебя уберег! Сейчас доктор, Степан Степанович, тебя осмотрит и отпустит домой. Что тебе тут делать? Молодая, красивая, ухо быстро заживет… Чего на койке-то зря валяться…
Я еще подумала, до чего некоторые пожилые люди несознательные. Что ни слово, то непременно бога своего поминают. Да еще с таким чувством, что надо его с большой буквы писать. Как будто на дворе царская эпоха, а не вторая половина двадцатого века.
Но говорить это я, конечно, не стала – зачем обижать человека? Она же не виновата, что родилась до эпохи диалектического материализма.
– Вот, девонька, – вдруг сказала нянечка, – возьми, одну сережку я нашла, она за твой платок зацепилась. Вторую, видно, бандиты забрали, а эту не успели, патруль их спугнул. Я прибрала на всякий случай, мало ли, потеряется или кто из санитаров позарится. Люди всякие попадаются. Тут один вокруг тебя уже крутился, когда ты без чувств была. В вещичках твоих рылся. Вроде санитар, да что-то личность его я не признала. Незнакомый, но какой-то страшный. Шуганула я его на всякий случай…
От этих слов у меня вдруг всплыло смутное воспоминание. Как я уже писала, в голове у меня был туман, как над рекой осенним утром, а тут словно в этом тумане появилось маленькое окошко. Или словно на минутку подняли занавес в театре. И за этим занавесом, сквозь клубящийся туман, я увидела склонившегося надо мной человека… Лицо его было красивое, чисто выбритое, но страшное. Безжалостное. Этот человек смотрел на меня, как на насекомое. И было видно, что ему ничего не стоит убить меня.
Он протянул руку и ощупал мою голову – волосы, уши. Я попыталась отстраниться, отодвинуться, но сил не было, а этот страшный человек что-то злобно прошипел и снова растворился в тумане…
– Что ты, девонька, опять сомлела? – проговорила нянька и дотронулась мягкой рукой до моего лба.
– Да нет, все в порядке.
– Ну, смотри… а то я доктора позову. Степан Степанович поможет, он в своем деле понимает, раньше фронтовым хирургом был. Ладно, если тебе лучше, я к другим больным пойду. Только возьми вот это…
С этими словами она вложила мне в руку серьгу.
Сперва я только еще больше расстроилась – зачем мне одна серьга? Ее все равно не наденешь! А потом подумала – все же это подарок, на память от В.
В этот момент я вдруг поняла, что больше его не увижу, и заплакала.
Нянечка тоже расстроилась и защебетала:
– Что ты, девонька, что ты? Все у тебя будет хорошо! Или ты из-за сережки огорчаешься? Да бог с ней, главное, сама жива!
А я ей ответила:
– Спасибо вам, спасибо за все, никогда вашу доброту не забуду.
Когда она ушла, я дала себе слово: как только поправлюсь, сделаю ей какой-нибудь подарок, платок пуховый или шарф, денег-то она не возьмет…»
После этого записи обрывались. «Надо же, – подумала Надежда, а собиралась целую тетрадь исписать и следующую начать. Считала, что это полезная привычка – выражать свои мысли на бумаге. Ага, только мысли не больно умные. Может, до нее это дошло?»
Надежда машинально пролистала тетрадь и почти в самом конце нашла несколько строчек, написанных не округлым почерком первой ученицы, а летящим, неразборчивым, с помарками и кляксами.
«Больше никогда не буду ничего писать! Боюсь, боюсь, боюсь! Это ужасно, ужасно, ужасно! Я хочу забыть про все, забыть навсегда и сжечь этот дневник!»
И все: ни даты, ни подписи.
Надежда перечитала сумбурную запись и поняла одно: писавшая была очень напугана. Что же все-таки случилось с тем самым В., которого так любила Ариадна Лазоревская? Откуда у него появились те серьги? Очевидно, что он был случайным владельцем и не знал об их ценности, в противном случае не подарил бы их любовнице, которых, судя по всему, у него было немало.
Одну серьгу забрал неизвестный, а вторая так и осталась у Лазоревской до самой смерти и не принесла ей ничего, кроме неприятностей. Ничего хорошего у нее не было: главных ролей не давали, приличного мужчину не встретила, закончила свою жизнь одинокой, в нищете и безвестности.
Ну, про Лазоревскую Надежда все выяснила, а что делать дальше? В каком направлении двигаться, чтобы разгадать тайну серег?
Посмотрев на часы, Надежда Николаевна спохватилась, что время к обеду, а у нее еще и конь не валялся. И если она снова встретит мужа котлетами из морозилки, как вчера, то он если не рассердится, то удивится и начнет спрашивать себя, где же Надежда пропадает целыми днями. А это крайне нежелательно.