– Идите уж, – гадалка отвернулась, – денег за работу не беру, потом сочтемся.
Надежда повернулась, чтобы уйти тем же путем, каким они пришли, но Виктор настойчиво потянул ее за рукав к другой двери, которая выходила прямо на улицу. На двери висела табличка: «Почтовое отделение № 42. Часы работы с 9.00 до 20.00, без обеда и выходных».
– А говорила, что обед у нее… – хмыкнула Лиля.
Они вышли на Большой проспект, немного прошли и оказались на Тринадцатой линии, где Лиля оставила машину.
– Увидимся, – бросил Виктор и шагнул в сторону.
– Куда? – заорала Путова, но мужчина уже исчез.
Лиля подбросила Надежду до дома, тем более что дождь пошел, и та побежала к подъезду, едва поблагодарив.
Надежда Николаевна успела вовремя, но взъерошенный Бейсик уже сидел у двери, а значит, муж скоро явится. Вихрем пролетев по квартире, она переоделась в домашнее, прибралась на кухне и поставила в духовку остатки вчерашней рыбы.
В эту минуту в замке заскрипел ключ, и Бейсик приветственно муркнул.
– Заждались уже! – Надежда, улыбаясь, выглянула из кухни.
– Сейчас, сейчас… – Муж наклонился, снимая ботинки. – Ну, что делала?
– Да так, прибралась немного, почитала, шкаф разобрала…
– На улицу не выходила?
– Да нет, дождь ведь идет.
– Ну ладно…
Муж скрылся в ванной, и Надежда перевела дух: пронесло. Опоздала бы на пять минут – и столкнулись бы у лифта. Ой, что было бы!..
Она не знала, что, снимая ботинки, муж заметил ее мокрые сапоги. Надо же, всего-то дошла от машины до подъезда, а сапоги замочила.
Ему снова снился все тот же сон.
Большой холодный дом. Повсюду книги и дорогие старинные вещи. Он идет крадучись, стараясь, чтобы под ногами не скрипнула ни одна половица, чтобы его не услышал хозяин.
Уже год он живет в этом доме – мальчик на побегушках, жалкий прислужник, которому повезло: в этот дом его взяли за то, что он говорил по-немецки. В Германию его привезли в простом вагоне, как скот, но в дороге кормили, давали воды и следили за тем, чтобы старшие ничего у него не отнимали; с дисциплиной у немцев было строго.
В первое время он был даже рад, что попал сюда, потому что в детском доме жилось совсем худо. Его ненавидели за немецкую фамилию, за то, что знает язык, за то, что родителей осудили как врагов народа. Детский дом не успели эвакуировать, воспитатели разбежались, и когда от немцев пришел приказ о вывозе на работу в Германию, староста включил его в список, хотя по возрасту он и не подходил – увозили с четырнадцати, а ему только-только исполнилось двенадцать.
Война подходит к концу, но в этом богатом, но опустевшем доме пока ничего не изменилось. Только стало холоднее да еды меньше, но к этому он давно привык. Он научился выживать в любых условиях.
Он подходит к кабинету хозяина, тихонько открывает дверь и, увидев, что в комнате никого нет, входит внутрь.
Книжные шкафы, давно остывший камин, огромный глобус, письменный стол черного дерева, а на этом столе, в обитой черным бархатом коробке…
В обитой черным бархатом коробке – два камня, словно два сгустка холодного синевато-зеленого пламени, которые смотрят на него, как глаза бога, зовут, манят…
«Иди сюда, мы подарим тебе богатство и могущество! Иди сюда! В нас скрыт смысл твоей жизни! Иди сюда – и ты больше не будешь жалким, ничтожным, никому не нужным».
Он делает шаг вперед, потом еще один…
Вдруг за спиной раздается скрип двери. Он вздрагивает и оборачивается.
Это хозяин.
– Что ты здесь делаешь? Как ты посмел сюда войти?
Хозяин подходит к нему, грозно хмурит брови и протягивает руку, чтобы схватить его за ухо…
В этот момент он просыпается.
Сколько лет ему снится этот сон? Сколько лет прошло с того дня? Больше семидесяти.
Но сияющие глаза древней богини манили его по-прежнему, не оставляя ни на секунду…
В тот далекий день он поверил, что они предназначены ему. Поверил, что если завладеет ими, если сможет прочесть скрытое в них древнее заклинание, жизнь его волшебным образом изменится, расцветет, засверкает всеми красками радуги. Он обретет богатство, могущество, вечную молодость…
Вечная молодость… ха-ха!
Он встал с кровати, прихрамывая, прошел в ванную, включил свет и посмотрел на себя в зеркало.
Господи, какое жалкое зрелище!
Он старик, жалкий, уродливый, беспомощный.
Желтоватая, покрытая пигментными пятнами кожа, такая дряблая и морщинистая, как будто ее надели на него, сняв с другого человека, гораздо более крупного, чем он. Кожа с чужого плеча… ха-ха!
У него еще осталось чувство юмора. Хорошо, что хоть что-то осталось.
Он побрился все той же старой немецкой золингеновской бритвой – привык. Принял душ. Прислушался к своему телу.