— Может быть, тебе это и не нравится, но ты должен это сделать — если даже не для Республики, то для себя самого.
— Я уже сказал. Я не хочу в это вмешиваться.
— Но никто не выиграет больше тебя, если Клавдий отправится в изгнание. Он стал твоим самым большим врагом.
— Да, стал! Вот именно! И кто в этом виноват?
— Ты! Ведь ты с самого начала принимал участие в его карьере.
Так они спорили несколько минут, а сенаторы наблюдали за всем этим с недоумением. По Риму давно уже ходили слухи, что Теренция совсем не скромная, безмолвная жена, и эту сцену будут, конечно, широко обсуждать. Но, хотя Цицерон и злился на нее за то, что она спорила с ним в присутствии посторонних, я знал, что в конце концов хозяин с ней согласится. Он злился, потому что понимал, что у него нет выбора: Цицерон попал в ловушку.
— Очень хорошо, — сказал он наконец. — Как всегда, я выполню свой долг перед Римом, хотя это и будет сделано за счет моей собственной личной безопасности. Но мне, наверное, пора к этому привыкнуть. Встретимся утром, граждане. — И взмахом руки хозяин отпустил их.
После того, как они ушли, он сидел, размышляя. Наконец спросил:
— Хоть ты понимаешь, что это ловушка?
— Ловушка для кого? — спросил я.
— Для меня, конечно. — Он повернулся к Теренции. — Только представь себе: во всей Италии нашелся только один человек, который может разрушить алиби Клавдия, и этого человека зовут Цицерон. Ты думаешь, это случайное совпадение?
Теренция не отвечала; мне это тоже не приходило в голову до тех пор, пока он об этом не заговорил.
— Этот свидетель из Интерамния, — сказал он мне, — этот Казиний Скола, или как там его зовут, — мы должны все о нем узнать. Кого мы знаем в Интерамнии?
Я подумал секунду, а затем, с тяжелым предчувствием в сердце, сказал:
— Целия Руфа.
— Целий Руф, — повторил Цицерон, ударив по ручке стула. — Ну конечно.
— Еще один человек, которого ты не должен был вводить в наш дом, — сказала Теренция.
— Когда мы видели его в последний раз?
— Много месяцев назад, — ответил я.
— Целий Руф! Он пил с Клавдием и ходил с ним по бабам еще тогда, когда был моим учеником, — чем больше Цицерон размышлял, тем увереннее он становился. — Сначала он связался с Катилиной, а потом примкнул к Клавдию. Ну и змея! Этот чертов свидетель из Интерамния окажется клиентом его отца, готов поспорить.
— Ты что, думаешь, что Руф и Клавдий сговорились, чтобы заманить тебя в ловушку?
— А ты что, сомневаешься, что они на это способны?
— Нет. Я просто не понимаю, для чего все эти сложности с фальшивым алиби, если цель — просто заставить тебя свидетельствовать и разрушить это алиби?
— Так ты думаешь, что за всем этим стоит кто-то третий?
Я заколебался.
— Кто? — потребовала Теренция.
— Красс.
— Но ведь мы с Крассом полностью помирились, — сказал Цицерон. — Ты же слышал, как он превозносил меня до небес в присутствии Помпея. А потом, он же так дешево продал мне этот дом… — Он хотел еще что-то сказать, но замолчал.
Теренция включила всю свою проницательность, обращаясь ко мне:
— Почему ты считаешь, что Красс пойдет на такие сложности, чтобы причинить зло твоему хозяину?
— Не знаю, — ответил я и почувствовал, что краснею.
— Ты могла бы еще спросить, почему скорпион жалит свои жертвы? Потому, что так делают все скорпионы, — мягко заметил Цицерон.
Вскоре разговор закончился. Теренция ушла заниматься с Марком. Я отправился в библиотеку, заниматься корреспонденцией Цицерона. Один Цицерон остался на веранде, задумчиво глядя через Форум на Капитолий. На город спускались вечерние сумерки.
На следующее утро, бледный и со взведенными нервами — он прекрасно понимал, как его примут в качестве свидетеля, — Цицерон отправился на Форум в сопровождении такого же количества телохранителей, которое сопровождало его в дни заговора Катилины. Распространился слух, что обвинение неожиданно затребовало его в качестве свидетеля, и в тот момент, когда сторонники Клавдия увидели его, пробирающегося сквозь толпу к платформе, они начали свой кошачий концерт. Когда он взбирался по ступенькам храма к платформе суда, в него полетели яйца и куски навоза. И тут произошло совершенно невероятное: почти все присяжные встали и окружили Цицерона, чтобы защитить его от этих снарядов. Некоторые даже повернулись к толпе, оттянули воротники и провели ребром ладоней по обнаженным шеям, как бы говоря бандам Клавдия: «Прежде чем вы убьете его, вам придется убить нас».
Цицерону было привычно выступать в качестве свидетеля. Только за последний год он делал это раз десять во время судов над сторонниками Катилины. Но никогда еще он не сталкивался с подобной аудиторией, и городскому претору пришлось приостановить ход суда, пока, наконец, не установился относительный порядок. Клавдий смотрел на Цицерона, сложив руки на груди и глубоко задумавшись. По-видимому, действия присяжных насторожили его. Первый раз за все время суда рядом с Клавдием сидела его жена Фульвия. Это был тонкий ход со стороны защиты — показать ее толпе: ей было всего шестнадцать, и она выглядела скорее дочерью Клавдия, чем его женой — именно тот тип беззащитной девочки, который гарантированно растопит сердца присяжных; кроме того, она была потомком Гракхов, которые все еще оставались невероятно популярны в народе. У нее было малоподвижное, злое лицо, но супружеская жизнь с Клавдием заставила бы обозлиться любое, даже самое мягкое существо.