Когда, наконец, главному обвинителю Лентулу Крусу разрешили задавать вопросы свидетелю, толпа замерла в ожидании. Он подошел к Цицерону.
— Хотя все тебя хорошо знают, назови, пожалуйста, свое имя.
— Марк Туллий Цицерон.
— Ты клянешься богами говорить только правду?
— Клянусь.
— Ты знаком с обвиняемым?
— Да.
— Где он находился между шестью и семью часами утра в день праздника Благой Богини в прошлом году? Ты можешь сообщить суду эту информацию?
— Да. Я очень хорошо это помню, — Цицерон повернулся к присяжным. — Он был у меня дома.
Волна удивления прокатилась по присяжным и толпе зрителей. Клавдий очень громко сказал: «Лгун!» — и его клика опять закричала и замяукала. Претор, которого звали Воконий, призвал всех к порядку. Он дал знак обвинителю продолжать.
— Ты это хорошо помнишь? — спросил Крус.
— Очень хорошо. Другие мои домочадцы тоже видели его.
— С какой целью он приходил?
— Ни с какой — это был просто визит вежливости.
— Как ты считаешь, мог ли обвиняемый, побывав в то время у тебя дома, к вечеру оказаться в Интерамнии?
— Ни в коем случае. Если только он не выращивает крылья так же легко, как переодевается в женские одежды.
Здесь раздался смех. Даже Клавдий улыбнулся.
— Фульвия, жена обвиняемого, которая сегодня находится здесь, утверждает, что вместе с мужем была в тот вечер в Интерамнии. Что ты на это скажешь?
— Скажу, что счастливые часов не наблюдают. Поэтому молодожены иногда путают часы и дни недели.
Смех стал еще сильнее, и Клавдий опять присоединился к нему, а Фульвия смотрела только перед собой, и лицо ее было похоже на детский кулачок — маленький, белый и крепко сжатый; уже тогда она была очень уродливая.
У Круса не было больше вопросов, и он вернулся на свою скамью, освобождая место для адвоката Клавдия, Куриона. Наверняка тот был храбрецом на поле битвы, но в суде он чувствовал себя не в своей тарелке, поэтому подошел к великому оратору с опаской, как мальчик, который хочет палкой дотронуться до змеи.
— Мой клиент долгое время был твоим врагом, не правда ли?
— Неправда. До того, как он совершил этот акт святотатства, мы были хорошими друзьями.
— А потом его обвинили в этом преступлении, и ты покинул его?
— Нет, сначала его покинул разум, а потом он совершил преступление.
Опять раздался смех. Защитник выглядел растерянным.
— Ты говоришь, что четвертого декабря прошлого года мой клиент пришел навестить тебя?
— Именно.
— Удивительно вовремя, не правда ли, ты смог вспомнить, что Клавдий пришел к тебе именно в этот день.
— Думаю, что удивления достойно то, что произошло с твоим клиентом.
— Что ты имеешь в виду?
— Думаю, что он не так часто бывает в Интерамнии в течение года. Удивительно то, что в тот день, когда он, как он утверждает, был в этом отдаленном городе, десяток свидетелей видели его в Риме, переодетым в женское платье.
Пока продолжалась эта забава, Клавдий перестал улыбаться. Было видно, что ему надоело, что его адвоката возят носом по полу суда, и он жестом подозвал его к своей скамье. Однако Курион, которому было почти шестьдесят и который не привык к подобным издевательствам, вспылил и начал размахивать руками.
— Некоторые дураки, без сомнения, подумают, что это чрезвычайно остроумная игра слов, но я хочу сказать, что ты ошибаешься и мой клиент приходил к тебе в совсем другой день.
— Я совершенно уверен в дне, и на то есть веская причина. Эта была первая годовщина того дня, когда я спас Республику. Поверь мне, до конца жизни у меня будет очень веская причина помнить четвертое декабря.