В это время военный вождь восставших, Манлий, прислал в Сенат послание: «Мы призываем богов и людей в свидетели, что взяли в руки оружие не для того, чтобы захватить страну и причинить зло ее жителям, а для того, чтобы защитить от зла себя. Мы бедные, несчастные люди — ростовщики своим поведением довели нас до того, что большинство из нас стало бездомными, нищими бродягами, потерявшими свое доброе имя». Манлий потребовал, чтобы долги, сделанные серебром (а таких долгов было большинство), были выплачены медью, при этом сама сумма долга должна была оставаться неизменной, — это сразу же уменьшало долги на три четверти. Цицерон предложил послать твердый ответ, что никакие переговоры невозможны до тех пор, пока мятежники не сложат оружие. Предложение прошло в Сенате, но на улицах многие шептались о том, что восставшие правы.
Октябрь закончился, и наступил ноябрь. Дни стали темными и холодными, жители Рима выглядели утомленными и впадали в депрессию. Комендантский час положил конец множеству развлечений, с помощью которых люди обычно боролись с приближающейся зимой. Таверны и бани закрывались рано, в магазинах было пусто. После объявления награды за информацию о бунтовщиках многие стали пользоваться этим, чтобы отомстить своим соседям. Все подозревали друг друга. Ситуация стала настолько серьезной, что Аттик наконец решился обсудить ее с Цицероном.
— Некоторые жители говорят о том, что ты намеренно преувеличиваешь опасность, — предупредил он своего друга.
— И зачем мне это надо? Они что, считают, что мне доставляет удовольствие превратить Рим в тюрьму, в которой я оказываюсь самым охраняемым пленником?
— Да нет, но они считают, что Катилина стал для тебя манией и ты потерял чувство реальности; что твой страх за свою собственную жизнь делает жизнь в городе невыносимой.
— И это все?
— Народ считает, что ты ведешь себя как диктатор.
— Правда?
— Люди также называют тебя трусом.
— Ну, тогда пусть они все катятся в преисподнюю, — воскликнул Цицерон, и впервые в жизни я увидел, что его отношение к Аттику изменилось.
Он отказался продолжать разговор, односложно отвечая на все попытки Аттика возобновить беседу. Наконец его другу надоел этот холодный прием, он посмотрел на меня, закатил глаза в отчаянии и покинул дом.
Поздним вечером, шестого ноября, после того как ликторы уже ушли, Цицерон сидел с Теренцией и Квинтом в столовой. Хозяин читал доклады от чиновников на местах, а я подавал ему письма на подпись, как вдруг залаял Саргон. Этот звук заставил нас всех подпрыгнуть от неожиданности: к тому времени нервы у всех были натянуты до предела. Три охранника Цицерона мгновенно вскочили на ноги. Мы услышали, как входная дверь открылась, раздался взволнованный мужской голос, и неожиданно в комнату вошел бывший ученик Цицерона Целий Руф. Это был его первый визит в наш дом за многие месяцы — особенно удивительно, поскольку в начале года он перешел на сторону Катилины. Квинт вскочил на ноги, готовый к борьбе.
— Руф, — спокойно сказал Цицерон. — Я думал, что ты стал для нас чужим.
— Для тебя я чужим никогда не буду.
Он сделал шаг вперед, но Квинт уперся ему рукой в грудь и остановил его. «Руки вверх!» — скомандовал он и кивнул охранникам. Руф испуганно поднял обе руки, и Тит Секст тщательно его обыскал.
— Думаю, что он пришел, чтобы шпионить за нами, — сказал Квинт, который никогда не любил Руфа и часто спрашивал меня, почему его брат мирился с присутствием этой шпаны.
— Я пришел не шпионить, а предупредить. Катилина вернулся.
Цицерон ударил рукой по столу.
— Я так и знал! Опусти руки, Руф. Когда это произошло?
— Сегодня вечером.
— И где он сейчас?
— В доме Марка Леки, на улице кузнецов.
— И кто с ним?
— Сура, Цетег, Бестий — обычная компания. Я только что оттуда.