— Что с ней случилось?
— Ничего особенного.
Ингель больше ничего не спрашивала, бросила лишь: «Какая ужасная весна».
— Скоро выйдем на поле в одних кофтах.
Приближался тот самый день. Две недели, тринадцать дней, двенадцать, одиннадцать, десять ночей, девять, восемь, семь вечеров. Через неделю их уже здесь не будет. Дом больше не будет принадлежать Ингель. Она не будет мыть эту посуду и кормить кур. Не будет готовить корм для кур и красить нитки. Не будет смешивать соусы для Ханса, мыть волосы Линды березовым пеплом, спать в этих кроватях. В них будет спать Алиде. Она беспрерывно вздыхала, вбирала кислород ртом, ей не хватало сил глубоко дышать и втягивать воздух носом.
Вдруг кто-нибудь из тех, кто ведает такими делами, изменит решение? Почему бы такому не случиться? Или кто-то намекнет, кто хотел бы предупредить Ингель? Кто это может сделать? Кто захочет ей помочь? Никто. Но почему она так беспокоится? Что ее волнует? Ведь все уже решено. Она может быть спокойна. Ей нужно лишь ждать, подождать с неделю, а потом переезжать. Мартин по вечерам нашептывал — скоро переедем в новый дом. Рука его обнимала ее за шею, губы приникали к груди, они лежали рядышком в маленькой комнате, за дверью галдели дети Розипуу, шум чужих людей, но время неотвратимо бежало вперед. Шесть дней, пять ночей, стрелки часов крутились, как мельничные жернова, и превращали в пыль прежние рождественские праздники, свечи на елке, рождественские короны, сооруженные из яичной скорлупы, торты на дни рождения, псалмы, которые Ингель пела в хоре, детские скороговорки, которые она тараторила, а затем научила им Линду: «У нашей киски лукавые глазки, сидит в лесочке на пенечке».
В глаза Алиде будто попали пылинки, сосуды в белках глаз хрустели, как лед, ей больше никогда не придется сидеть за одним столом с Ингель и Линдой. Больше не будет такого утра, как когда они все вместе возвращались из муниципалитета, прошли километры, утро рассвело, воздух был свежим. Стояла тишина. За километр до дома Ингель остановила Линду, взяла за плечи и начала заново заплетать ей косички. Она пальцами расчесала волосы дочери, разделила на пряди и начала туго плести. Они стояли посреди деревенской дороги, солнце поднималось, где-то стукнула дверь. Алиде в ожидании присела на корточки, приложила руки к земле, стала перебирать камешки, ни на кого не глядя. Ее горло вдруг свело от сухости и жажды, она зачерпнула воду прямо из канавы, попробовала землю, глотнула еще воды. Ингель и Линда, держась за руки, пошли дальше, они удалялись. Алиде пошла за ними, и все смотрела на их спины до самого дома. У ворот Ингель обернулась и сказала:
— Вытри лицо.
Алиде подняла руку и провела по щекам, сначала не чувствуя ни кожи, ни рук, но потом ощутила, что подбородок грязный, а шея мокрая. Она вытерла рукавом нос, подбородок и шею. Ингель отперла дверь, и они вошли в знакомую кухню, в которой они теперь стали чужими, не теми, что раньше.
Ингель стала жарить дрочену. Линда поставила на стол баночку малинового варенья. Темные ягоды малины казались свернувшейся кровью. Алиде выгнала собаку Липси во двор. Они уселись за стол и положили себе на тарелки по куску дрочены. Линда положила сверху мед, банка с вареньем обошла всех, тарелки блестели, ножи резали, вилки звенели. Они ели как будто резиновыми губами, остекленевшие глаза были сухими и блестящими, восковая кожа сухой и гладкой.
Осталось еще шесть дней. Алиде проснулась утром, в голове ее звучало: «У нашей киски лукавые глазки, сидит в лесочке на пенечке». Это был голос Ингель. Алиде села на край кровати, песня не исчезла, голос не пропал. Алиде вообразила, что они когда-нибудь вернутся. Она скинула с себя фланелевую ночнушку, «во рту была трубка, а в руке палочка», влезла в комбинацию и чулки, надела платье, пальто, взяла в руки платок и выбежала на улицу через кухню, схватила велосипед, потом раздумала. Она пойдет через поля, самым кратким путем до муниципалитета, куда уже раньше отправился Мартин. По дороге она поправила волосы, не останавливаясь, завязала платок и побежала, пальто развевалось, ботики хлюпали. Она бежала по весенним полям, пересекая дороги, миновав журчащие канавы, и вышла на прямую. В ее ушах звенел голос Ингель «кто не умел читать, того за волосы таскала», разносился над застывшей землей, и первые перелетные птицы летели в такт песне, толкали Алиде вперед, она все время бежала. Мимо распускающихся верб с тысячью сережек, за птичьим клином, и остановилась только, когда нашла Мартина, беседовавшего с одетым в кожанку мужчиной. Выражение глаз Мартина заглушило песню Ингель. Он сказал мужчине, что они позже продолжат, схватил Алиде за плечи и велел успокоиться.