— Что случилось?
— Они вернутся.
Мартин вытащил из кармана фляжку с водкой, открыл ее и протянул Алиде, которая отхлебнула из нее и закашлялась. Он отвел ее в сторону, посмотрел, как она теребит в руках фляжку, забрал и вновь поднес к ее губам.
— Ты кому-нибудь сказала? — спросил Мартин.
— Нет.
— Ты рассказала!
— Нет!
— Что же значит тогда: они вернутся?
— Сталин не даст этому случиться!
Мартин прикрыл ее своим пальто, и дрожь Алиде унялась.
— Я не дам им вернуться назад и пугать моего маленького воробышка.
Алиде шла к дому Ингель, остановилась на дороге под серебристыми вербами, не заходя во двор, послушала лай собак и чириканье воробьев, звуки ранней весны и вдохнула сырость чернозема. Как можно оставить такое место, никогда она не сможет этого сделать. Эта земля — ее земля. Отсюда она произошла и здесь останется, никуда не уйдет, не откажется ни от этого места, ни от Ханса. Неужели она действительно хотела бежать отсюда, когда была возможность? И осталась лишь потому, что пообещала Хансу заботиться об Ингель? Она топнула ногой по полю. Оно как бы признало ее. Ее поле. Она пошла со стороны дворовой изгороди, голые ветви берез свисали, Линда была во дворе, она играла и пела:
Линда заметила ее. Алиде остановилась. Песня смолкла. Глаза Линды отворотили ее, большие холодные глаза, как окна в болоте. Алиде вернулась на дорогу.
Вечером Мартин не согласился рассказать о своем плане, сказал лишь, что завтра уладит дело. Три дня в запасе. Велел ей успокоиться. Алиде не могла уснуть. Перед восходом солнца тетерев принялся токовать, жениховствуя.
Алиде шла к муниципалитету, будто по лезвию топора. Взявшись за ручку двери, она вдруг вспомнила, как ее язык на морозе прилип к металлу. Ситуации она не помнила, лишь ощущение языка на ледяном металле, возможно, лезвии топора, она также не помнила, как освободилась и что вообще тогда произошло. Но ее язык испытывал то же ощущение, когда она вошла внутрь, сразу попав в объятия ждущего ее Мартина, и получила в руки ручку и бумагу. Она все сразу поняла. Ей надо поставить свою подпись под такими вескими свидетельствами, что никакого возврата уже никогда быть не может.
Пахло водкой, изображение костистой рыбы на куртке Мартина мелькало перед глазами. Где-то лаяла собака, за окном каркал ворон, возле ножки стола полз паук. Мартин раздавил его и втер в доски пола. Алиде Тру подписала. Мартин захлопал ей. Ему нужно было остаться, чтобы завершить дело, после того как она подписала показание. Алиде отправилась домой одна, хотя Мартин сказал, что она может подождать окончания его рабочего дня. Она не захотела, но и домой идти ей тоже не хотелось: проходить через двор Розипуу, входить в их кухню, где беседа сразу обрывалась, едва она открывала дверь. Они говорили ей несколько слов по-русски и, хотя содержание их было вежливым, в них все равно крылась насмешка. Сын Розипуу показывал ей язык из-за шкафа, а в ее банке с чаем скрипела брошенная им соль.
Она остановилась на обочине дороги и стала любоваться мирным видом. Ингель скоро пойдет на вечернюю дойку. Ханс, возможно, читает газеты в своей каморке. Рука Алиде не дрогнула. Внезапная стыдливая радость разлилась в груди. Она жива. Она справилась. Ее имени не было в списке. О ней не могут дать ложного показания, о жене Мартина, но зато она может отправить Розипуу туда, где земля эстонская будет лишь далеким воспоминанием. Она ощутила, как удлинился ее шаг, с какой силой ноги ступают по земле, она влетела в дом Розипуу, едва на пороге не столкнув с ног их мамашу, прошла мимо нее и хлопнула дверью перед ее носом. Она заварила себе чай их заваркой, положила сахар из их сахарницы, отломила половину от их хлеба, чтобы отнести в свою комнату. На пороге она остановилась и сказала, что хочет дать дружеский совет, так как по натуре человек добрый и желает всем товарищам только хорошего: было бы мудро с их стороны, если бы они сняли со стены спальни изображение Иисуса. Товарищу Сталину не понравилось бы, что члены нового мира трудящихся в ответ на его хорошую работу вешают на стены подобное. На следующий же день переводная картинка с Сыном Божьим исчезла.