— Так ты была там счастлива, — удивилась Алиде.
— Разумеется.
— Как так разумеется?
Алиде вдруг обрадовалась, будто придумала что-то новое.
— Но ведь это же здорово.
— Да, и пионеркой быть интересно, — потупила голову Зара.
Она никогда не отличалась способностью маршировать в строю и всякое такое. Но было хорошо сидеть у костра и петь песни. Она также гордилась пионерским значком, восхищалась его красным фоном, гладила яркий золотой лоб Ленина, его золотые уши.
Все-таки разговор о Владике снова заставил вспомнить про Катю. Она никогда больше не сможет рассказать Кате о Владике. Не успела это сделать вовремя, да и Катина просьба не была такой уж серьезной. Зара думала, что настанет тот день, когда она сможет помочь Кате стать жительницей Владивостока, но этого не произошло. Нужно ли ей рискнуть, поведать Алиде свою тайну, хотя это будет означать, что та не поможет ей в истории с Пашей?
1991, Берлин
ДЕВУШКА, КАК ВЕСЕННИЙ ДЕНЬ
Паша поставил видеокассету. На экране появились эрегированный красный член, потом волосатый и болтающийся живот пожилого мужчины, потом грудь молодой девушки. Мужчина велит девушке сжимать грудь, она массирует ее и похлопывает по ней, мужчина начинает мастурбировать. На экране появляется другой мужчина, который разводит бедра девушки, достает обыкновенную бритву и сбривает с лобка волосы.
Паша садится на диван, принимает удобное положение и раскрывает молнию.
— Иди сюда смотреть.
Зара подчиняется не слишком быстро, Паша подходит и тащит ее к экрану, ругается, возвращается на диван и высовывает свое достоинство наружу. Видео продолжается.
Паша дрочит. Кожаная куртка издает скрип. Дело происходит днем. Люди заходят в магазин, покупают братфурст, кислую капусту, говорят по-немецки, на лампе в магазине сидит жужжащая муха.
— Смотри! — Паша бьет ее по затылку и садится рядом, чтобы проследить, наверняка ли она смотрит видео. Он рвет на ней халат и приказывает встать на четвереньки, задом к мужчине, так чтобы попа и лицо были в кадре.
— Раздвинь ноги.
Она раздвигает.
— Шире.
Паша пристраивается к ней сзади!!! На экране мужчина с животом приближает член к лицу девушки. У той ее лицо. Оно покрыто спермой. Другой мужчина вводит свой член в нее и начинает стонать. Паша разряжается, теплая клейкая жидкость течет по ее бедрам. Паша застегивает брюки и идет за пивом. Щелкает банка. Долгие глотки Паши отдаются в пустой комнате. Зара все еще стоит на четвереньках. Колени болят.
— Повернись сюда.
Зара подчиняется.
— Вгони это в свою писду. Втирай как следует.
Она ложится на спину и втирает его сперму в себя.
Паша берет камеру и делает снимок.
— Надеюсь, понимаешь, что будет с этими фотками и с тем видео, если вздумаешь слинять.
Зара перестает двигать рукой.
— Их отправят твоей бабхен, а также Саше и его родителям. У нас есть их имена и адреса. Ферштейн?
Должно быть, о Саше им рассказала Оксанка. О нем она больше не хотела думать. Но тем не менее она слышала иногда его голос, который произносил ее имя и от которого она просыпалась. Именно поэтому иногда она вспоминала, что ее зовут Зара, а не Наташа. Особенно засыпая, в моменты опьянения или расслабляющего воздействия других веществ она могла вдруг ощутить, как Саша обнимает ее, но сразу отстраняла от себя это чувство. У нее с Сашей никогда не будет первого совместного дома, они не поднимут шампанское друг за друга в честь окончания вуза. Поэтому лучше было не думать об этом, а выпить водки, принять таблетку, выклянчить у Лаврентия травки и вдыхать ее. Не стоило много думать об этом, так лучше и легче. Надо помнить лишь об одном: хотя лицо Зары запечатлено на пленке Паши, в видеозаписи рассказана история не ее, а Наташи, и никогда самой Зары. Ее история находится где-то в другом месте, на пленке Наташи.
1992, Западная Виру
ДАЖЕ СОБАКА ЗАБОТИТСЯ О ПРОДОЛЖЕНИИ РОДА
Когда девушка начала говорить о Владике, перестал нервно подергиваться уголок ее рта, она прекратила теребить свое ухо, при улыбке на щеках появлялись и исчезали ямочки. Кухню осветило солнце. У девушки был красивый нос, такой, что им наверняка любовались с самого ее рождения. Алиде попыталась представить Талви на месте Зары, как она сидит и беседует за столом, рассказывает о своей жизни, увлеченно загорается, но не смогла. Когда Талви после переезда за границу приезжала домой, она всегда торопилась обратно. Может, если бы Алиде была другой матерью, и Талви была бы другой? Она бы не фыркала по телефону, что в Финляндии все можно купить в магазине, когда мать спрашивала, посадила ли она что-нибудь в огороде. Если бы Алиде была другой, может быть, дочь приехала помогать при сборе яблок, а не посылала глянцевые фотографии своей новой гостиной, кухни, комбайна и ни одной своей. Может, в детстве не стала бы восхищаться тетей своей подруги, у которой была машина в Швеции и которая присылала им журналы «Бурда». Не стала бы спекулировать валютой, ходить на дискотеку и не захотела бы никуда уезжать отсюда. Хотя и дети других стремятся к тому же, и в этом нельзя обвинять одну Алиде.