Алиде вышла, не поднимая глаз от пола, лестницы, улицы. Мимо с грохотом промчался армейский грузовик, обдав ее пылью, которая прилипла к деснам, забилась в глаза и превратилась в пепел на ее распаленной коже.
Из открытых окон дома культуры, где шла репетиция хора, послышалось: «И в песне, и в труде». Мимо пронесся другой грузовик, обсыпав ноги гравием. «Ты вечно со мной, великий Сталин».
У дверей ее встретил Мартин, увлекая в сторону стола. Там ее ждала коробка с печенью трески, лакомство для маленькой птички, когда она сможет есть. Половинка лука засыхала на разделочной доске, открытая и опустошенная банка валялась рядом с доской, железные зазубренные края крышки ощерили рот, оставшийся от бутерброда кусочек лука издавал резкий запах, как и сама печень трески. Алиде затошнило.
— Я уже поел, но сразу сделаю бутерброд для моей ласточки, как только она сможет есть. Больно было?
— Нет.
— А сейчас болит?
— Нисколько. Ничего не чувствую. Бесчувственность. Одна бесчувственность.
Алиде смотрела на половинку бутерброда с печенью трески и не могла вымолвить ни слова, хотя и сознавала, что Мартин ждет ее благодарности за то, что припас для нее лакомство. Хотя бы догадался лук убрать.
— Приятный человек этот Борис.
— Ты говоришь о стоматологе?
— О ком же еще? Я уже раньше о нем рассказывал.
— Может, о другом каком-то Борисе. Ты не говорил, что он зубной врач.
— Его только недавно назначили.
— А что он раньше делал?
— То же самое, конечно.
— И ты его знаешь?
— Общими партийными делами занимались! Он, кстати, не передавал мне привет?
— Зачем бы он передавал тебе привет через меня?
— Да он знает, что мы женаты.
— Ай!
— А в чем дело?
— Да ни в чем. Надо идти доить.
Алиде быстро прошла в комнату, сняла с себя новое платье из ткани бемберг, которое еще утром было таким красивым, в красную крапинку, но теперь казалось неприятным, оттого что было слишком красивым и на груди сидело очень уж ладно. Фланелевые прокладки от пота подмышками насквозь промокли. Нижняя часть лица все еще была под действием наркоза и она не почувствовала, что крючки серег раздирают уши! Она надела на себя халат доярки, повязала голову платком и вымыла руки. Только возле хлева запах лука исчез.
Алиде присела, прислонясь к каменному фундаменту. Ее руки покраснели от жесткой щетки и холодной воды, она чувствовала себя усталой, и земля у нее под ногами устала, она прогибалась и вздыхала, как грудь умирающего человека. За спиной Алиде слышала голоса животных, они ждали ее, ей нужно было идти, но она сознавала, что и сама ждала. Ждала кого-то, как тогда в подвале, где она превратилась в мышь в углу комнаты, потом в муху на лампе. И выйдя из того подвала, она все ждала кого-то. Кто сделал бы что-нибудь, что помогло бы стереть из памяти хотя бы часть происшедшего в подвале. Погладил бы по голове и сказал, что это была не ее вина. Пообещал бы, что такого больше никогда не повторится, что бы ни случилось. И как только Алиде осознала, чего она ждет, она ясно поняла, что этого никогда не произойдет. Никто никогда не придет, чтобы сказать такие слова, не позаботится о том, чтобы этого с ней никогда больше не было. Что она, Алиде, единственная, кто может об этом позаботиться. Никто другой не сделает это за нее, даже Мартин, хотя он очень хочет для нее только самого лучшего. На кухне печень трески высохла, потемнела на краях бутерброда. Мартин налил в стакан водки и ждал, когда жена вернется из хлева, налил второй стакан, потом третий, понюхал рукав вместо закуски по русскому обычаю и не прикоснулся к бутерброду, все ждал жену, и над его головой горела красная звезда блестящего будущего, рядом — счастливая семья, желтый свет лампы.