Даже услышав все эти объяснения, я не могла спокойно смотреть на него в таком виде, поэтому зло зашипела.
Он вздрогнул и моментально натянул рубашку через голову, всё ещё бурча себе под нос. Ткань села на нём мешком, рукава болтались до пола, как у пугала. Но лично мне стало чуть теплее даже просто глядя на него.
Я приказала сидеть тихо и, не дожидаясь ответа, снова выскользнула наружу.
Пробралась обратно в сарай. Стащила буханку хлеба, ещё в целлофане — он хрустел от мороза. А рядом — целый мешок яблок, в сетке. Пахли они кисло и сладко и в ту минуту — божественно.
Когда я вернулась, Арсен сидел, подтянув колени к груди. Увидев добычу, снова оживился и подбежал. Мы вдвоём, как двое щенков, грызли яблоки. Холодные, чуть сладковатые, они хрустели на зубах, разбрызгивая сок во все стороны.
И вдруг — Арсен остановился.
Обнял мою морду руками — маленькими, цепкими, с обкусанными ногтями — и уставился в глаза.
— Па-па… — прошептал. — Папа… Хочу к папе… Па-па… — повторял он снова и снова.
Я замерла. Понимала, что он просит, но не знала, как ему помочь. Где твой папа, малыш? Жив ли он? Кто он вообще? Где его искать?
Ответа не было. Только взгляд — такой верящий, такой беззащитный — и тонкие пальцы на моей морде.
Поев, Арсен вернулся в волчье обличье и снова, прижавшись ко мне, затих. Спал нервно — ворочался, всхлипывал, иногда поскуливал. Я не спала, сторожила его сон и прислушивалась к происходящему на улице. Рабочие ходили туда-сюда, занимаясь своими делами.
Я встала размять лапы и вдруг — захотелось встать в полный рост, на ноги, протянуть руки, заговорить по-человечески. Я сосредоточилась, думая о пальцах, ногах и голосе. Думала про себя: хочу быть человеком. Тело дрогнуло, под рёбрами закололо, по телу прошла болезненная волна, как будто что-то сдвигалось. А потом… отпустило. Я опустила морду, рассматривая свои волчьи лапы. Ничего не произошло. Лапы остались лапами. Я выдохнула. Нет, не могу… Не знаю, как вернуться в человеческое обличие, если я действительно оборотень.
Когда все трое мужчин вытолкали квадроциклы из сарая и отправились на них в сторону леса, я выждала ещё немного, до тех пор, пока не стихли последние отголоски моторов. А когда воздух снова стал неподвижным, выскользнула наружу.
Медленно, прижавшись к стене, подкралась к внедорожнику и заглянула внутрь через опущенное стекло. На переднем сиденье рядом с водительским — перчатки, термос, и… свернутый плотный лист с жирными буквами и линиями. Я вдруг вспомнила, как эта штука называется. Карта!
Я схватила её зубами. Аккуратно, стараясь не порвать, вытащила из машины и быстро вернулась на чердак сарая. Арсен шевельнулся, всхлипывая. Я легла рядом, а он положил ладонь на мою морду. Я закрыла глаза и задремала.
Второй раз проснулись уже вечером. Арсен доел остатки хлеба и несколько яблок. Я тоже грызла яблоко, прислушиваясь к тому, что происходило снаружи. Люди, похоже, закончили работу и ушли в дом. Ни шагов, ни лязга железа, ни голосов.
Тишина.
Закончив трапезу, Арсен тут же начал болтать.
— А знаешь, как папа меня возил? На снегоходе! Мы ехали быстро-пребыстро, и снег в лицо! А я кричал: «Ещё!» — и смеялся. Папа держал меня, чтоб я не упал. У него рука вот такая! — он вытянул свою руку и гордо развёл пальцы. — Почти как у медведя!
Я лежала, положив голову на лапы, смотрела на него снизу вверх и внимательно слушала.
Он говорил без умолку, путаясь и перепрыгивая с темы на тему. Сосредоточиться на его словах было нелегко.
— Я тогда ещё маленький был, — добавил он, подумав. — Ну… ещё меньше, чем сейчас. Вот такой. — Он показал ладошками размер хлебной буханки.
Он сел, зевнул, поджал ноги и продолжил, уже тише:
— А мама… Мама всегда пела. Когда мне спать надо было или страшно. Она меня обнимала… Мама тёплая. И пахнет булками.
Он замолчал, и его губы дёрнулись, поджались. Я напряглась, но малыш так и не заплакал. Просто продолжил рассказывать, перейдя на шёпот:
— Мы ехали к дедушке… Он — мамин дядя. Фургон открылся. Кричали. У мамы была… — он ткнул себе пальцем в живот, — … дырка. И кровь. Красная. Я испугался и спрятался под кресло.
Я почувствовала, как шерсть на загривке встала дыбом. Я вспомнила женщину из фургона, его мать, и её руку, протянутую ко мне.
— Маму зовут… — он на мгновение задумался, сморщил лоб. — Вире-на. Она красивая. Она… не просыпается, — выдохнул он еле слышно. — Она сейчас на небе?
Он поднял на меня полные надежды глаза, будто я могла знать ответ.