Когда мы добрались до опушки, Арсен зашевелился. Его тело дрогнуло, он начал вырываться — слабо, но настойчиво. Я остановилась и осторожно опустила его на влажную от росы траву. Обернувшись, он показал мне маленький флакон.
— Мама, — прошептал он. — Папа сказал… оно волшебное. Оно делает оборотней невидимыми. Ты убежишь, и тебя никто не найдёт.
Я смотрела на него, не веря своим ушам. Бедный ребёнок… Волшебных зелий не бывает. А вот его отец… его бы я сейчас с хорошенько стукнула за то, что рассказывает такие сказки ребёнку, в которые тот поверил, и теперь его ждёт ещё одно жестокое разочарование. Так хотелось завыть на луну, что пришлось прикусить язык до крови.
Арсен отвинтил крышку и начал поливать мою шерсть прозрачной жидкостью.
Маленькие пальцы дрожали, но он выливал всё до последней капли, начиная с холки и вниз, вдоль позвоночника, до самого хвоста — приговаривая шёпотом, как заклинание:
— Всё будет хорошо, мама… ты станешь невидимой.
Минуты тянулись, но ничего не происходило. Мальчик поднял на меня глаза, в которых уже стояли слёзы, и прошептал, захлёбываясь:
— Почему? Почему не работает?.. Он… он опять соврал… Я всё равно тебя вижу…
Он закрыл лицо руками, и плечи его затряслись. Я опустила голову, облизала его пальцы, пытаясь стереть соль его слёз. Он всхлипывал, упрямо приговаривая:
— Папа обманул… обманул… ненавижу его…
Я тихо фыркала, вжимаясь носом в его ладони, чувствуя, как отчаяние мальчика режет меня по живому. Его маленькое тельце сотрясалось от беззвучных рыданий, как вдруг он затаил дыхание.
Ладонями Арсен крепко вцепился в мою морду и замер, потом осторожно втянул носом воздух — один раз, другой.
— Подожди… — прошептал он едва слышно. — Я… тебя не чувствую.
Потом он сделал шаг назад, второй. Его зрачки расширились, и он выдохнул удивлённо, будто увидел чудо.
В следующее мгновение тело его дрогнуло, и передо мной стоял уже волчонок — маленький, серый и взъерошенный. Он ходил вокруг, обнюхивая меня и землю, тревожно водил ушами и носом, а потом начал прыгать и кувыркаться, тявкая и кружась на месте.
Я стояла, не зная — плакать мне или смеяться. Силы уходили, сердце колотилось от боли и любви к моему малышу. Я не понимала чему тот так радуется, улеглась на землю, положила голову на лапы и просто наслаждалась видом счастливого мальчика.
Пусть играет. Пусть хоть на миг побудет ребёнком — пока не настало время прощаний.
Веселье стихло так же внезапно, как и начались. Волчонок замер, насторожился, потом шагнул ко мне и обернулся обратно человеком. Глаза его блестели от слёз, но в них уже не было ни страха, ни отчаяния, только серьёзная решимость.
— Мама, — прошептал он, — ты правда невидимая. Только не для глаз — для носа.
Он судорожно вдохнул воздух, снова, и снова — и покачал головой.
— Я тебя совсем не чувствую. Ни человеческим носом, ни волчьим.
Он устало улыбнулся. Потом поднял флакон и сунул его мне между зубов.
— Вот, возьми. Выбрось где-нибудь по дороге.
Он говорил совсем как взрослый.
— Я уведу их в другую сторону. — он махнул рукой, указывая направление, — Они пойдут на мой запах.
Я хотела зарычать, запретить — не смей! — но он уже продолжал:
— Беги по этой тропе, где клен сломан. Потом по краю болота. А дальше — большая дорога до города.
Он махнул рукой в ту сторону, где за чёрными деревьями лежала полоса тумана.
— Там выход. Потом… потом иди к людям.
Он замолчал на миг, и добавил:
— Я побегу к клану мамы. А ты — туда.
Он шагнул ближе, обнял меня за морду.
— Мам… я люблю тебя.
Я ткнулась ему в щёку, лизнула. Солёная.
Он всхлипнул, но улыбнулся.
— Я буду ждать тебя, — сказал он тихо. — В Лэйкморе… в парке. Там, где продают пироги и мороженое, и большое колесо обозрения. Мы там были с мамой и папой. Двадцать второго июля, в день моего дня рождения. Обещай, что придёшь.
Я лизнула его в нос.
— Обещаю, — прозвучало внутри, как стук сердца.
Он всхлипнул, выдохнул — и шепнул:
— Я тебя люблю, мама.
В следующее мгновение Арсен обернулся волчонком и сорвался с места, исчезая в кустах.
Я осталась стоять, слушая, как похрустывают ветки под его лапками, пока звук не стих окончательно. А потом повернулась — и побежала в противоположную сторону.
Лес принял меня, как зверя, возвращающегося домой: тёплым дыханием земли, запахом талой воды и глухим треском ветвей под лапами. Я бежала, чувствуя, как горят лёгкие. Каждое движение отзывалось болью в рёбрах — будто внутри что-то трескалось снова и снова. Но я не могла остановиться.