Профессиональный дипломат, посол, а затем генеральный секретарь министерства иностранных дел Литвы, Урбшис в конце 1939 года стал министром иностранных дел этого государства. Именно Урбшису пришлось первым выслушать от Иоахима фон Риббентропа ультимативное требование отдать Германии Клайпедскую область. Он рассказывает:
— Да, это было 20 марта 1939 года в большом кабинете Риббентропа на Вилыельм-штрассе. Насколько помню, об этой встрече я попросил сам. К тому времени немецкие притязания на Клайпеду стали носить столь вызывающий характер, что я хотел предпринять какие-то меры, чтобы избежать вооруженного конфликта и получить заверения, что Германия не предпримет шагов, которые привели бы к нарушению территориальной целостности Литвы. Помню, я возвращался из Италии через Берлин. Мне сообщили, что Риббентроп 20 марта меня примет. Во время визита я начал излагать свои соображения. Однако Риббентроп грубо меня оборвал и предъявил ультиматум: Литва должна немедленно отдать Германии Клайпедскую область...
Было заметно, что Урбшису нелегко говорить об этом, как и вообще об отношениях между Германией и прибалтийскими республиками на пороге второй мировой войны:
— Конечно, отношения между Литвой и Германией имели особенность. Она заключалась в прямых территориальных притязаниях Германии. Если по отношению к Латвии и Эстонии Германия внешне придерживалась дипломатических норм, то к нам прямо предъявлялись претензии. Антилитовская линия проводилась и в веймарскую эпоху, но Гитлер, придя к власти, резко ее усилил. Стала активно действовать его агентура в Литве национал-социалистская партия в Клайпеде. Клайпедские нацисты, базируясь на Кёнигсберг и Тильзит, готовили акты саботажа и террора. Знаменитый процесс Неймана — Засса показал, как далеко зашли провокационные действия Германии. И все это завершилось ультиматумом Риббентропа...
— Какое впечатление произвел па вас Риббентроп? Мой вопрос, видимо, был сформулирован неудачно. Урбшис ответил контрвопросом:
— Какое может произвести на вас впечатление человек, который хочет напасть на вас и отнять что-либо?
— Вспоминая о тех годах, — продолжал Урбшис, — конечно, ретроспективно видишь, что прибалтийские республики относились к Германии с большой подозрительностью. Это, кстати, можно сказать не только про малые страны Европы. И, конечно, пример Клайпеды говорит о том, что Германия питала агрессивные намерения против трех наших маленьких стран. Литва была вынуждена капитулировать. 23 марта немецкие войска вступили в Клайпеду, а в Каунас для «юридического оформления» агрессии был прислан господин Ганс Глобке — да, тот самый Глобке...
Я спросил:
— Как вы считаете, в случае отсутствия пакта о ненападении между Германией и Советским Союзом Гитлер напал бы на прибалтийские республики?
Урбшис задумался.
— Да, пожалуй, они двинулись бы на нас. Или, может быть, решили бы немного подождать, сделать паузу и захватить наши республики, когда пошли бы на Советский Союз. Но если учесть, что тогда немцы находились в состоянии полного опьянения своими успехами, можно полагать, что они не стали бы дожидаться...
Такова была оценка с литовской стороны. Но Литва, как заметил Урбшис, представляла собой «особый случай». Поэтому я решил продолжить свои беседы на эту тему.
Другим моим собеседником оказался Артур Стегманис, некогда занимавший пост директора политического отдела министерства иностранных дел буржуазной Латвии. Стегманис был хорошо знаком с политикой германского правительства по отношению к прибалтийским странам, поскольку в течение двух лет являлся первым секретарем, а затем советником посольства Латвии в Берлине. В 1939 году ему снова пришлось заниматься Германией, так как он был назначен руководителем специального ведомства по выполнению латвийско-германского соглашения о репатриации немцев из Латвии. Стегманис сказал:
— Разумеется, в официальных заявлениях германского правительства после прихода Гитлера к власти всегда говорилось о стремлении установить дружественные отношения с прибалтийскими республиками. Такие заявления делали представители министерства иностранных дел и другие высокопоставленные чиновники. Но тот, кто внимательно изучал германскую прессу и высказывания германских лидеров, мог сразу заметить, что для внешнего употребления произносились одни слова, а для внутреннего — совсем другие.