«Не хочу лекарства. Они противные», - Ванилька протестующе сжал клюв.
«Тогда нечего было болеть», - сердито развел руками Журавлев. – «Вот зачем ты съел тот сахар? Тебе же нельзя, сам знаешь».
«Он сладкий. Я люблю сладкое».
«Это не значит, что нужно тут же тащить его в рот. Наказан».
- Как идет процесс воспитания? – светски поинтересовался Селиверстов после того, как Ванилька, окатив Журавлева водой, скрылся в своем жилище.
- Превосходно, из меня выйдет отличный отец, - бодро отозвался тот, вытирая халат. – Рафинад, кстати, надо спрятать. А лучше вообще не покупать. Он вызывает зависимость, схожую с зависимостью от кокаина, особенно на таких неискушенных личностей, как наши детки, вы это знали?
«Ванилька опять что-то натворил?» - вздохнула Тома.
«Не волнуйся, просто твой сын сладкоежка, тут уж ничего не поделаешь».
«От него одни проблемы. К счастью, у вас есть Ангел, вот уж кто не подведет».
«Это точно, - согласился Селиверстов, - шах и мат».
«Опять ты выиграл. Я подумываю о том, чтобы выкинуть эти шахматы в унитаз».
«Это в тебе говорят гены твоей пра-пра Агаши. Кстати, завтра твой день рождения, как насчет небольшого праздника в кругу семьи? Все-таки семь лет, цифра почтенная».
«Я еще не старуха, если ты об этом. Но я бы не отказалась от груши».
«Ajo!»
В честь семилетия Карамельки устроили настоящее празднество, на котором помимо исследовательского персонала присутствовала и Наташа, жена Селиверстова.
«С Днем Рожденья тебя, с Днем Рожденья тебя, с Днем Рожденья, дорогая Тома, с Днем Рожденья тебя!».
- Удивительно, - шептала Наташа, во все глаза наблюдая за осьминожьим семейством, собравшимся вокруг именинницы. – Они говорят.
- Да, мы долго бились, чтобы научить их причинно-следственной связи, как видишь, не зря. И да, они не говорят, они общаются, голосовые связки цефалоподов устроены совсем не так, как человеческие, поэтому мы просто последовали примеру Гарднеров и Фоутса и начали обучать их языку жестов, с некоторыми усовершенствованиями, конечно же. И, должен сказать, результат превзошел все ожидания.
- Ты потратил на это двадцать лет, конечно же, результат будет поразительным. Но ты не выглядишь очень довольным. Что-то пошло не так?
- Меня беспокоят спонсоры. Это какая-то крупная компания, занимается новинками в различных сферах. В обмен на финансирование с каждого нового потомства нам приходится отдавать по одному годовалому осьминогу.
- Для чего? Над ними ставят дополнительные опыты?
- Нет. Не знаю. Журавлев говорит, это такая новая «фишка» для состоятельных – иметь разговаривающего домашнего питомца.
- Так в чем проблема? Если богачи держат ваших осьминогов в качестве экзотики, вам это только на руку.
- Да, наверное… Я просто… Я ведь к ним ко всем привыкаю, для меня они больше не аnima vilis – подопытное животное, а нечто больше, и когда кто-то умирает или кого-то приходится отдавать, я… не знаю.
- Лет десять назад мне хотелось передушить всех твоих спрутов. И сейчас хочется. Все-таки это… аморально. Неестественно. Противно природе. Но сейчас, когда я сама их вижу… Кажется, я наконец-то начинаю тебя понимать. Но я все равно считаю, что это неправильно. Как бы вам с Журавлевым не заиграться.
- Какие уж тут игры. Пошли, мы еще не вручили Томе подарок.
«Альбом и карандаши. Ты большой оригинал», - сказала Тома, принимая пакет.
Журавлев хмыкнул. Его конструктор удостоился большей похвалы.
«Альбом очень дорогой, а карандаши светятся в темноте», - с большим достоинством отозвался Селиверстов.
Профессор активно публиковался, размещая статьи в научных журналах и шаг за шагом вписывая свое имя в анналы отечественной истории. К его неизбывной радости, «Развитие коры головного мозга цефалоподов», «Устройство слуха семейства головоногих моллюсков» и «Octopus vulgaris: эволюция» неизменно размещались на второй-третьей страницах. Возобновилась активная переписка с зарубежными коллегами, в ходе которой происходил постоянный обмен опытом и информацией. В ноябре в лабораторию проскользнул вертлявый молодой журналист, охочий до сенсаций. Виляя бедрами и по-червячьи изгибаясь всем телом, он то и дело наводил камеру на опытные экземпляры, рассосавшиеся от такого пристального внимания по норам, и возбужденным тонким голоском задавал вопросы, придя в экстатический восторг от мечтательно-вежливого Ангела.
«Не нравится он мне»,- заявила Тома.
И Селиверстов полностью с ней согласился, когда на следующей неделе на первой полосе столичной газеты вышла статья, такая же скользкая и обтекаемая, как и ее автор.