В суматохе незваным гостям удалось пробраться внутрь, но теперь казалось разумным впустить максимально возможное количество зрителей. Среди последних пришедших я вдруг увидел Майю; она появилась, как обычно, стремительно, её тёмные кудри и самообладание привлекали всеобщее внимание. Петроний Лонг сделал движение, чтобы проводить её к месту, но она протиснулась сквозь толпу, обошла и Петро, и меня, смело пробралась на лучшее место в зале и…
Она заставила себя занять нишу рядом с Ма. Императорская свита должна была разместиться там, у апсидального конца, но они остались в стороне.
Придворные взобрались на выступы стен высотой по плечо. Домициан соизволил присесть на переносную скамью. Я понял – чего, возможно, не заметил Рутилий – что это был всего лишь визит вежливости; королевская свита заглянула из любезности, но оставляла себе место, чтобы уйти, как только им станет скучно.
К этому моменту стало ясно, что наш запланированный интимный вечер был сорван.
Мы с Рутилием потеряли контроль над событиями. Атмосфера ожидания нарастала. Физически аудитория была весьма неравномерной: принц и его группа лакеев громоздились слева, посягая на свободное пространство, которое мы хотели сохранить, и закрывая обзор нашим друзьям и семье позади. Даже Рутилий выглядел слегка раздражённым. В зале толпились совершенно незнакомые люди. Елена церемонно поцеловала меня в щёку; они с Петронием оставили меня, чтобы найти себе места.
Мы попытались робко откашляться, но никто не услышал.
Затем порядок как-то сам собой установился. Рутилий в последний раз просматривал свои свитки, готовый начать первым. У него их была целая охапка, а у меня – всего одна, с моим сомнительным опусом, переписанным для меня моими женщинами; Елена и Майя считали, что из-за плохого почерка будут возникать неловкие паузы, если они предоставят меня самому себе с оригинальными табличками. Правда, мои старания, казалось, обрели новое достоинство, когда я записал их аккуратными трёхдюймовыми столбцами на обычном папирусе. (Елена вложила деньги в папирус в знак поддержки; Майя хотела сэкономить, используя корешки старых рецептов лошадиных лекарств – единственное наследство, оставленное ей мужем.) Я скручивал копию, невольно затягивая рулон до предела, и притворно ободряюще ухмылялся Рутилию. Затем, к нашему удивлению, бородатый мужчина, стоявший в центре толпы незваных гостей, переместился на площадку перед террасой, где мы собирались выступать.
Теперь я смог разглядеть его получше: седые волосы, зачёсанные назад, открывали квадратный лоб, и густые седые брови, хотя их словно припудрили бобовой мукой, чтобы они гармонировали с седыми волосами. У него была вялая манера держаться, с нотками знатока – по характеру он был никем, но никем, привыкшим путаться под ногами.
«Ты его пригласил? — прошипел я на Рутилия.
«Нет! Я думал, ты, должно быть, сделал...»
Затем, без предисловий, этот человек заговорил. Он приветствовал молодого принца тягучим, елейным приветствием. Я подумал, что этот человек, должно быть, придворный лакей, которому заранее поручено поблагодарить королевскую власть за присутствие. Однако Домициан выглядел невозмутимым, а его приближенные открыто перешептывались между собой, словно тоже недоумевая, кто же этот незваный гость.
Мы узнали, что этот человек был постоянным посетителем литературных мероприятий в Аудиториуме.
Он брал верх, и нам было уже поздно вмешиваться. Он считал, что все его знают – истинный признак посредственности. По какой-то поразительной причине он сам взял на себя задачу официально нас представить. На нашем скромном мероприятии, которое мы запланировали, это было несоразмерно и неуместно, как куча муличьего дерьма. К тому же, вскоре стало ясно, что он понятия не имеет, кто мы и что собираемся читать.
Речь этого ведущего-болтуна с первых же слов отдавала катастрофой. Не зная о нас ничего, он начал с изящного оскорбления: «Признаюсь, я не читал их труды», а затем безжалостно продолжил: «Слышал, некоторым нравится то, что они говорят». Очевидно, он не надеялся на многое. Наконец, с видом человека, спешащего в дальнюю комнату, чтобы хорошо пообедать, пока все остальные страдают, он обратился к собравшимся с просьбой поприветствовать Диллия Брако и Рустика Германика.
Рутилий воспринял это лучше, чем я. Будучи сенатором, он ожидал, что его запутают и исказят, в то время как доносчик хочет, чтобы его высмеивали за его реальные преступления, словно он негодяй, которому есть что сказать. Пока я застыл и жаждал схватить кинжал, раздражение подстегнуло Рутилия и он рванул вперёд.