Ладно. Она будет тактична. А если ему не хватает рассудительности, она укажет на проблему, не обидев его. Если бы я знал Елену, она бы превратила Пассуса в проницательного литературного критика, и он бы даже не заметил, как изменились его вкусы.
День выдался долгим. Труп, допросы подозреваемых, семейные потрясения. Я позволил мыслям опустеть, пока шел с Эленой по Авентину. В глубине души он оставался моим любимым местом на Семи Холмах. Залитый ранним вечерним солнцем и медленно остывающий, это было и мое любимое время суток. Люди отдыхали после работы, другие готовились к вечерним развлечениям. Многоквартирные дома перекликались, когда дневная и ночная жизнь начинали взаимодействовать на узких лестницах и в тесных квартирах, а ароматы застоявшихся благовоний постепенно исчезали, когда великие храмы опустели и запирались с приближением темноты.
У подножия и на вершине холма располагалось несколько важных священных сооружений. Храмы Меркурия, Солнца и Луны окаймляли нижнюю дорогу рядом с Большим цирком; на вершине холма находился храм Дианы, один из старейших в Риме, построенный царём Сервием Туллием, и величественный храм Цереры, возвышающийся над Тройными воротами. Там же находился один из многочисленных римских храмов, посвящённых Минерве.
Когда-то я вряд ли бы подумал об этих местах. Мои мысли были бы заняты магазинами и винными барами. Как информатора, меня интересовали места, где люди могли бы резвиться и обманывать друг друга; теоретически это включало и храмы, но я считал их слишком грязными, чтобы с ними связываться.
Моё недавнее пребывание в должности прокуратора священных гусей Юноны Монеты в её государственном храме на Капитолии заставило меня быть более бдительным к наличию религиозных мест – хотя бы из сочувствия к другим неудачливым обладателям второстепенных должностей. Соблюдение религиозных обязанностей завлекает не только священников с жалкой карьерой, но и многих несчастных псов вроде меня, оказавшихся привязанными к какому-нибудь храму в ходе своего общественного продвижения. Я знал, как сильно они могут стремиться к побегу, а стремление к побегу – сильный человеческий мотив, побуждающий к самым разным интригующим поступкам.
Ма жила недалеко от храма Минервы. Минерва, богиня разума и искусств, отождествляемая с мудростью Афины, покровительница ремесел и гильдий, имела придел в монументальном храме Юпитера Капитолийского и большой алтарь у подножия холма Целий. И вот она, также богиня Авентина. Меня запоздало осенило, что спокойная, строгая дама, чей храм облагораживал район Ма, фигурировала в деле Аврелия Хрисиппа. Ее имя мне сообщил один из моих подозреваемых, хотя я никогда не принимал его всерьез. Диомед, сын Лизы и Хрисиппа, и будущий родственник по браку с Вибией, указал ее храм как свое местонахождение в день убийства отца. Минерва была его пока еще не проверенным алиби.
Когда Петроний спросил, были ли в расследовании какие-то большие пробелы, я об этом забыл.
Храм находился всего в нескольких шагах от дома отца Диомеда, совсем рядом с вершиной Публициевого спуска. Он также находился недалеко от моей квартиры. Так что связь с Диомедом я мог бы плодотворно исследовать завтра, как только жрецы снова откроются для посещения – или как там это называлось в храме разума и искусств.
XLIII
НОЧЬ НА Авентине, моем любимом холме.
Звёзды и таинственное ровное сияние планет пронзают клочья облаков. Неизменная августовская температура, воздуху не хватает.
Спящие лежат голыми или недовольно ёрзают на скомканных покрывалах.
Почти не слышно крика влюблённого или крика совы. Те несколько коротких часов, когда гуляки замолкают, сгорбившись, сидят за неосвещёнными столиками в самых дешёвых кабаках, а проститутки, измученные или презрительные, от них отказываются.
Все преданные любители вечеринок находятся на побережье, разрывая тьму Кампании своими флейтами, кастаньетами и истерикой, давая Риму немного покоя.
Колесные повозки, тысячами наводняющие город в сумерках, наконец-то, кажется, остановились.
Глубокая ночь, когда иногда незаметно начинается дождь, нарастающий до раскатов грома, – но не сегодня. Сегодня ночью только удушающая августовская жара, в короткий, унылый период, когда всё неподвижно, незадолго до рассвета.
Внезапно Елена Юстина трясёт меня, разбудив. «Маркус!» – шипит она. Её настойчивость прорывается сквозь мой тревожный сон о том, как за мной охотится большая крылатая котлета, истекающая рыбным соусом с маринованными огурцами. Её страх мгновенно заставляет меня насторожиться. Я тянусь к оружию – и тут же начинаю шарить в поисках источника света. Я прожил с ней три года. Я понимаю, в чём дело: не в больном ребёнке, не в лающей собаке, даже не в насилии авентинского низшего общества на улицах. Пронзительный писк нарушил её покой. Она услышала комара прямо над головой.