– Мне кажется, Остров – совсем не то, что мы о нем думаем, – говорит она. Внезапно. Я даже вздрагиваю.
Она может знать.
– А вы разговаривали с кем-нибудь… там, на Острове? И кто оттуда вернулся?
– Да, конечно.
– И что они говорят?!
Истерика прорывается наружу; прикусываю язык, пытаюсь взять себя в руки. Анечка стоит у стеклянной стены. По ту сторону возле маленького самолета цвета яркой травы останавливается тележка с багажом.
– Они так ничего и не поняли, – отвечает женщина. – По крайней мере, те, с кем я общалась. Не поняли, что это было и зачем. Зачем Остров, зачем исследования, зачем обязательно семья и, главное, зачем жесткий лимит в пять лет. Самое смешное, что и не пытались понять.
– А вы… понимаете?
Едва сдерживаюсь, чтобы не бросить что-нибудь язвительное. Ее там не было, что она может понимать? Что можем понимать мы все?!
Она улыбается – с таким выражением, как если бы я не смолчала.
– Не уверена. Но там, на месте, надеюсь все-таки разобраться. Кое-какие мысли есть.
Раздается юношеский басок, и я вздрагиваю.
– Мам, пошли. Посадку объявили.
Это не мне. Это ей. Высокий чернявый парень подхватывает сумку и рюкзак; на случайном пересечении взглядов улыбается мне. У него уже пробиваются усы. Его мать встает, она едва достает ему до плеча и вскидывает подбородок, с забавной гордостью хвастаясь передо мной этой разницей. Но представлять мне своего сына не спешит, мы с ней и сами-то до сих пор не познакомились, не назвали друг другу имен… успеем еще.
Мои уже возле прохода, и Димка, и дети.
Идем на посадку.
Самолет летит.
За иллюминатором яркое солнце, слепящее, каким оно всегда бывает наверху, над облаками. Под нами – снежная равнина, иллюзия безупречна, и только вихревые верхушки некоторых сугробов выдают их небесную природу. Белое безмолвие – в наше время оно бывает только здесь, высоко над морем и землей.
Анечка сначала смотрела в окно, а теперь спит, прильнув к моему плечу.
Нам очень далеко и долго лететь.
Я смотрю вниз, а там море. Синее-синее-синее.
Я смотрю очень внимательно, чтобы не пропустить Остров. Мама заснула, и папа тоже, Никита читает книжку, Алинка до сих пор играет с чужим мальчиком на его планшете. Я первая увижу Остров, раньше их всех!
В мое окошко, оно называется лю-ми-натор, видно самолетное крыло. Оно зелененькое и немножко качается. Мама сначала боялась, что меня укачает, я же никогда раньше не летала на самолетах, – но тут не как в машине, совсем не укачивает, а наоборот, очень-очень здорово. На море светятся блесточками маленькие волны.
И вдруг зеленое крыло кренится вниз, и море встает наискосок, и волны делаются большие. Мы спускаемся!!! А значит, уже должен быть Остров. Я прижимаюсь к окошку, носом в холодное стекло, и смотрю во все глаза. Где он?…
Никакого Острова нет. Везде только море – синее, огромное, страшное.
И тут из кабины выходят дядьки. Они в пятнистых костюмах, как в том кино, что смотрел Никита, а мама ругалась и меня увела, и в черных шапках, натянутых на все лицо, с дырками для глаз, и еще у них у всех громадные пистолеты в руках! Один хватает какую-то тетю за волосы, она кричит, а он вытаскивает ее на середину прохода. И посредине самолета открывается большая квадратная дырка, через нее врываются шум и свист, и уже не слышно, как сильно кричит та тетя. Дядька толкает ее, и она падает туда, вниз.
Там нет никакого Острова. Одни волны и больше совсем ничего.
– Ма-ма-а-а!!!..
– …преодолеть человеческую природу. Она такова, чтобы встраиваться в экосистему, пускать корни, стремиться туда, где хорошо, и по возможности укрепиться там. Если такой возможности нет, человек протестует и страдает от бессилия. А программа Острова – по задумке, насколько я ее понимаю, в принципе – апеллирует, по-моему, прямо к противоположному…
– Анечка, ну что ты, не плачь… это просто приснилось… уже прошло…
– То есть это искушение нашей самодостаточности? Надо быть готовым, что через пять лет нам его придется преодолевать?
– Придется, конечно. Но я немного другое имела в виду…
– Я с тобой… ну успокойся. Печеньку хочешь?… Димка! Печенье у тебя?!