Я стянула шерстяные носки - Гаврила Мефодьевич, как мог, старался спасти меня от простуды, практически неизбежной после прогулки по сырому лесу и пробежки босиком по бетонным полам храма адептов Пятого, и потянулась за брошенным на спинку кресла халатиком, но была остановлена острой болью в спине, как раз в ушибленном накануне месте. Как неудачно-то. Вчера я, рискуя свернуть шею, неплохо рассмотрела кровоподтек насыщенного черно-желто-зеленого цвета в средней части спины. Уверена, сегодня он выглядит еще гаже. Не буду разглядывать. Накинув халатик - ну не разгуливать же по чужой квартире в одной пижаме! - я подошла к большому зеркалу в тяжелой бронзовой раме и долго всматривалась в собственное отражение. Бледная, но выспавшаяся и отдохнувшая. И спина почти не болит, если не наклоняться и не поворачиваться слишком резко. Ничего, могло быть и хуже. Павлу, например, вчера было гораздо хуже. Перед глазами вновь возникло видение мертвого магистра. Гад, конечно, мерзкий тип, из-за которого Аня сейчас в больнице, но... Но я и помыслить не могла, как это страшно - убивать.
Я тряхнула головой и на миг закрыла лицо руками. Это было, Дара, сказала я себе, и это уже не исправишь. Это не убийство, это самозащита. Только представь, какая участь ждала бы тебя и всех автобусников, если б ты не воткнула тот кинжал в сердце магистра. Во всяком случае, ты бы сейчас не любовалась картиной и не смотрелась бы в это зеркало. Все закончилось бы очень плохо.
Я вздохнула, провела рукой по волосам и, надев тапочки, кстати, в виде собачек, вышла из отведенной мне комнаты. И едва удержалась от того, чтобы тут же не вернуться в нее и не забиться под одеяло. Изо всех сил вцепилась в дверной косяк, чтобы не убежать. Снова коридоры, снова запертые двери. И света, как назло, нет. Струйка холодного пота противно скользнула между лопаток, ноги стали ватными. Так, спокойно, Дара, уговаривала себя я, здесь тебе ничего не угрожает, здесь ты в безопасности. Правдивые, разумные слова. Вот только липкий иррациональный ужас, по-научному - фобия, гнал меня обратно, в комнату. Но не могу же я вечно сидеть в ней, пусть даже напротив кровати там висит очень симпатичная картина! А чтобы попасть в другие части квартиры Ворона, по коридору идти все-таки придется. А из кухни доносятся изумительные запахи... Я сглотнула слюну. По возвращении из грязного и омерзительного храма поклонников Пятого, сил у меня едва хватило на то, чтобы помыться. В ванной я просидела не меньше часа, вылила на себя едва ли не все запасы шампуня и геля для душа, найденные заботливым Гаврилой, но и сейчас - или это только кажется? - меня преследует слабый, еле уловимый запах крови. Желудок выразительно забурчал. Еще бы! Легкий ужин вчера казался сродни подвигу, который я так и не смогла совершить. Зато сегодня любимый организм стремится наверстать упущенное. И так вкусно пахнет... Прости, фобия, есть хочется сильнее.
Зажмурившись и выставив руки перед собой, я понеслась вперед в надежде хоть на полшага, но обогнать новоприобретенный страх. И бежала, ориентируясь на запах, до тех пор, пока не уперлась руками в гладкий бок холодильника. Только тогда я решилась приоткрыть один глаз.
Просторная и светлая кухня дышала уютом. При свете дня загадочности в ней поубавилось, зато теперь я смогла рассмотреть и полки, заставленные красивой посудой, и клетчатую скатерть, и настоящий цветник на подоконниках. И подивиться необычному для кухни простору.
За обеденным столом сидел Гаврила Мефодьевич. Домовой, прихлебывая чай из изящной фарфоровой чашечки, с интересом смотрел сериал. На столе рядом с чашкой лежала свернутая газета и очки со сломанной дужкой - чтобы не скучать в перерывах на рекламу. А телевизор примостился на кронштейне в том же углу, что и холодильник. То есть, возьми я во время вынужденного бега по коридору чуть правее, и он свалился бы мне на голову. И кто знает, может, после этого моя новообретенная фобия исчезла бы, как капля росы под лучиком солнца. Вряд ли, все, что я приобрела бы от столкновения с телевизором - это шишку на макушке.
- Дарочка проснулась, - домовой всплеснул руками и, подлетев над стулом, полез в настенный шкафчик за чашкой для меня. - Садись, садись, не стесняйся. Голодная, небось.
- Очень, - призналась я. - Просто до жути. Но пить хочу больше.
- Сейчас-сейчас, - суетился домовой.
На столе появились большая кружка, заварка и сахар, а еще вазочки с вареньем и со сгущенкой и, как апофеоз, тарелка с бутербродами. О, даже боль в спине отошла на второй план!
- Перекуси пока, но не наедайся до отвала, оставь место для ужина, - предупредил Гаврила. - А то не сможешь попробовать моей фирменной запеченной рыбы.
Я с набитым ртом, как могла, заверила домового, что ради его фирменной рыбы готова и поголодать, но не сейчас, минут через пятнадцать... В общем, голодать, учитывая перекус, начну где-нибудь через полчаса, не раньше.
- Ты так сладко спала, Дара, - Гаврила устроился напротив меня и, подперев ручкой морщинистую щеку, с умилением смотрел на меня. - У меня рука не поднялась разбудить. Наверняка что-то хорошее снилось.
Я, не переставая жевать, на мгновение задумалась. Пожалуй, действительно что-то снилось, но не помню, что именно.
- Уверен, тебе снились хорошие сны, - продолжал Гаврила - иначе ты не проспала бы так долго, Дара. Ночь, день, следующую ночь и большую часть сегодняшнего дня.
Я чуть не выронила бутерброд изо рта и, во все глаза уставилась на домового. А тот, печально вздохнув, указал взглядом на настенные часы. Мама дорогая! Без четверти пять! Вечера!!! Получается, я продрыхла почти двое суток... Да мои родители с ума сходят, пытаясь дозвониться до младшей дочери. А мой сотовый погиб, когда взорвался тот автобус. Я вдруг представила, как мама сидит на пуфике в прихожей, сжимает в руках телефонную трубку, из которой несется равнодушное 'Абонент недоступен' и тихо плачет. Я тряхнула головой, отгоняя жуткое видение.
- Но, должен признать, ты молодец, деточка, - продолжил Гаврила, не замечая моего замешательства. А может, делая вид, что не замечает. - Настоящая заветница! Могла убежать в лес и спрятаться, могла сложить лапки и позволить принести себя в жертву, но ты выбрала путь борьбы. Так держать, девочка! Ты все сделала правильно, и теперь все поклонники Пятого божества в этом мире хором прокляли тот день, когда решили присоединиться к сектантам.
- Гаврила, мне срочно нужно позвонить, - перебила я домового. Понимаю, невежливо, но в данный момент мне плевать на воспитания. - Меня дома потеряли.
Домовой охнул, попросил прощения, сунул мне телефонную трубку и деликатно отвернулся к холодильнику. Я набрала знакомый с детства номер и, нервно постукивая ногтем по ободку кружки, стала ждать ответа. Пять, десять, пятнадцать минут... Нет ответа, только длинные гудки. Потом я сообразила, что сегодня среда, и мама с папой не возвращаются домой раньше половины седьмого. Точно, они должны быть на работе! Ой, а я-то испугалась, что они сейчас бегают по санаторию, в который я так и не попала, и окрестным лесам с сотрудниками санатория и милицией, разыскивая меня.
Как жаль, что я не догадалась взять сотовый с собой, когда отправилась в то кафе, 'Последний поворот', кажется. Дело в том, что я плохо запоминаю цифровые последовательности, поэтому номеров сотовых телефонов родителей моя память не сохранила.
- Гаврила, мне нужно домой, - я попыталась встать из-за стола и, едва сдержав стон, плюхнулась обратно.
Пришлось сделать вид, что всего лишь хотела оправить халатик. Показывать домовому, что у меня болит спина, не хотелось. Начнет переживать, корить себя, за то, что не смог вылечить меня сразу, хотя, ничьей вины в том, что сейчас я вынуждена сидеть с неестественно прямой спиной, нет. А ведь он, когда мы с Вороном вернулись из леса, втирал мне в спину какую-то вязкую субстанцию, и на слабое сопротивление с моей стороны внимания не обращал.
- Прости, деточка, - домовой встал и, сложив на груди руки, упрямо вскинул подбородок - но до тех пор, пока не вернется Ворон, я тебя из квартиры не выпущу. Душегубец, который твою жизнь и твое тело заполучить желает, пока что на том свете постоянную прописку не получил, поэтому ты в опасности. А я сам себе не прощу, если с тобой, милая, что-нибудь случиться. Так что можешь ругаться, кричать, плакать, швыряться молниями... можешь даже всю посуду перебить, а за порог я тебя не выпущу. Понимаю, нехорошо, но не выпущу, и точка.