Комната была идеальной круглой формы. Белые стены украшали причудливые символы и знаки, смысла которых я не понимала. Но, стоило мне еще раз коснуться загадочного камня, и стены медленно поплыли по кругу, а нарисованные на них символы начали хаотично дергаться во всех направлениях одновременно. В глазах зарябило. Да уж, стоять в центре вращающейся комнаты - то еще удовольствие, особенно если морская болезнь вновь дает о себе знать. Я поспешно убрала руку и выбежала из круглой комнаты. И первое, что я увидела, переступив порог лаборатории, - яркий, туго набитый пакет с вещами. Он стоял меж двух относительно чистых ящиков, причем так, что увидеть его можно было только с той точки, где сейчас стою я. И не похоже, чтобы пакет поставили сюда случайно. Хм, выходит, кто-то - Гаш, Гаврила Мефодьевич или сам Ворон - хотел, чтобы я сунула нос в круглую комнату и увидела тот кусок хрусталя непонятного назначения. Но зачем? Хороший вопрос. Я подхватила пакет и вышла из лаборатории. Будет, что обсудить за ужином. Не хотелось бы, чтобы меня использовали втемную. Хочется сейчас устроить домовому допрос, тем более, что он явно настроен проговорить, но, увы, я тороплюсь. Так что беседа откладывается до вечера.
Через полчаса, после душа и умывания, я вернулась на кухню. Как там пахло! Я чуть слюной не захлебнулась. Гаврила отложил половник, поправил очки на носу, окинул меня внимательным взглядом и одобрительно кивнул.
- Умеет же Гаш вещи выбирать. И с размером угадал. Хорошо сидит, девочка. Только бы глаза подкрасить...
Я развела руками. Про косметику бес не подумал. А может, она просто не поместилась в пакет.
- Так к которому часу тебя ждать? - домовой вытер руки, повесил полотенце на плечо и ненавязчиво пододвинул ко мне тарелку с бутербродами, на этот раз с сыром. - К половине восьмого? Учти, Дара, опоздаешь - будешь есть холодный ужин.
Я, успев к тому времени запихнуть в себя три бутерброда, промычала с набитым ртом, что не опоздаю. Потом проглотила еще один и почувствовала, как слипаются глаза, прикрыв ладонью рот, зевнула. Так, это уже лишнее. Я не могу спать сейчас, мне нужно домой! Домовой внезапно навалившейся на меня сонливости не заметил, он, что-то насвистывая себе под нос, резал капусту. Однако от моего внимания не укрылось, что он, хитро прищурившись, наблюдает за мной краем глаза. Вот хитрюга! Хочет убить одним выстрелом двух зайцев: и меня на улицу не выпустить, и от общества обиженной девицы избавиться. Поэтому и бутербродами закармливает, знает, что, наевшись до отвала, никуда не побежишь, кроме как до ближайшего диванчика, чтобы вздремнуть. Что ж, по крайней мере, хитрость основана на заботе, а не на чем-то другом.
Я, еще раз заверив Гаврилу, что вернусь ровно в половине восьмого, побежала к входной двери.
Сорок один, сорок два, сорок три... Ровно сорок три ступеньки от двери подъезда до порога квартиры, в которой я прожила всю жизнь. Неужели когда-то я пролетала их меньше, чем за минуту? Сейчас плетусь медленно, еле-еле, то и дело останавливаясь, чтобы отдышаться. А лифт, как назло, опять не работает. Я вообще не понимаю, почему бы не оборудовать в шахте лифта подсобное помещение, раз им все равно никто не пользуется. И сегодня я особенно остро ощутила весь трагизм фразы 'лифт не работает'. Ноги гудят, спина болит, глаза слипаются. Переоценила я себя, переоценила. Как же легкомысленно было надеяться на 'скоренько сбегаю туда и пулей обратно'. И изначально я действительно не планировала подниматься в квартиру, но, просидев четверть часа на скамейке под старым вязом, родителей я так и не увидела. Понимаю, внеплановые задержки на работе, пробки, магазин, в конце концов. Но легкое беспокойство, охватившее меня сразу после пробуждения, по мере приближения к дому усиливалось, перерастало в смутную тревогу, и теперь, уже поднеся палец к дверному звонку, я была почти что в панике. И не решаюсь нажать на кнопку. Еще когда шла от остановки до дома, а потом поднималась по лестнице, меня будто что-то отталкивало, разворачивало назад, но я, упрямая, как ослица, шла к своей цели. А сейчас еле-еле удерживаюсь, чтобы не броситься со всех ног вон из подъезда. Но беспокойство за родителей сильнее неясного ужаса. Что-то случилось, я чувствую, что-то очень плохое. Надеюсь, Гаврила простит мой обман, но по-другому не могу.
Набрав в грудь побольше воздуха и зажмурившись, я мысленно досчитала до пяти и позвонила в дверь. Почти сразу послышались торопливые шаги, щелкнул замок, и на пороге появилась мама. Все верно, она никогда не смотрит в 'глазок' и не спрашивает: 'Кто там?', верит в надежность 'цепочки'. В домашней одежде, переднике, со стянутыми в хвост волосами и уже без косметики. Выходит, она дома не меньше часа. Но тогда она ушла с работы около пяти. Почему?
- Вам кого? - мама смотрела на меня, будто впервые видела.
- А... привет, - пискнула я, отчего-то не решаясь войти.
Однако, странно. Мама не спешит заключать младшую дочурку в объятия и выяснять, почему она не в доме отдыха, куда ее отправили два дня назад, почему она за это время ни разу не позвонила домой. А у меня на этот случай целая речь заготовлена, придумала, пока в маршрутке ехала.
- Вы, наверное, адресом ошиблись, - предположила мама и покосилась в сторону кухни - наш дом иногда с соседним путают...
Неужели за двое суток я изменилась настолько, что мать родная не узнает? Я невольно провела руками по лицу. Вроде все, как раньше. Жаль, нет с собой зеркальца.
- Да не ошиблась я адресом, - вскинула брови я - я здесь всю жизнь живу, и этот дом найду безлунной ночью с закрытыми глазами. Мам, это дурацкая шутка.
Глаза мамы округлились.
- Девушка, если бы вы были моей дочерью, я стопроцентно запомнила бы. Сообщаю, что дочь у меня только одна, Анечка, и вы на нее не очень-то похожи, как, впрочем, на меня и моего мужа. Хотя... Определенное сходство с Володиной прабабкой все же присутствует, я ее, правда, вживую никогда не видела, только на фотографии. Но это не может служить доказательством нашего с вами родства.
Меня, несмотря на теплый летний вечер, затрясло в ознобе.
- Мам, ты чего?.. Это я, Дара, твоя дочь...
- Девушка, поймите, вы не можете быть моей дочерью, - видно было, что мама из последних сил сдерживается, чтобы не послать нахалку подальше - всего хорошего.
Она попыталась захлопнуть дверь, но я - сама себе удивляюсь - быстро всунула ногу между порогом и створкой и ухватила маму за руку.
- Ты меня совсем не узнаешь, да? - жалобно протянула я.
Я не знаю почему, но мои родители начисто забыли о моем существовании. Бред, чушь собачья... Но, глядя в равнодушно-вежливые мамины глаза, на дне которых притаилось плохо скрываемое раздражение, с ужасом осознавала, что это так. Бетонный пол исчез, и под ногами разверзлась холодная бездна. Кажется, зубы застучали... Но надежда, безумная и безусловная, которой не нужны ни основа, ни заверения, все еще жила во мне.
- Нет! И прекрати меня хватать! - мама все-таки не смогла сдержать раздражения и с силой оттолкнула меня. - Что ты себе позволяешь?! Из психушки удрала?! Я тебя вижу первый раз в жизни и, надеюсь, в последний. Всего хорошего.
Дверь захлопнулась перед моим носом, но я успела услышать короткий диалог родителей:
- Кать, кто там?
- Да сумасшедшая какая-то...
Голова закружилась, и я прислонилась к стене, чтобы не упасть. В голове - не единой мысли, только гулкая пустота. И ощущение полной безнадежности. Щелкнул замок соседней квартиры, и на лестничную клетку важно вышел Шерлок, а за ним и Валера. Пока хозяин по обыкновению обшаривал карманы, разыскивая сигареты и зажигалку, пес вежливо обнюхал меня, скупо качнул туда-сюда хвостом и прошествовал вниз по лестнице. Валера, чуть помедлив, мазнул по мне равнодушным взглядом и направился за псом. Зажигалку, кстати, так и не нашел... Точно так же они отреагировали бы на фонарный столб, с той лишь разницей, что у столба Шерлок задрал бы заднюю лапу. Неужели это все происходит со мной?