Поднялся в салон трамвая. Под потолком нашлись оставшиеся пять лиц с пустыми глазницами. Рты их совпадали с местами выхода в потолке ламп освещения. И пока слышались стоны в салоне горел свет.
Часть сидений пропала из салона задолго до сращения. Метаморфоза лишь привела в порядок оставшиеся сиденья, перетянув кожу на человеческую. Кожа, надо сказать, легла не очень удачно. Растяжки и кровоподтёки портили вид.
Я сел на самый удачный вариант сиденья и оглядел салон повнимательнее. Поручни, что местами рассыпались от ржавчины заменяли костные трубки. Ручки на верхушках сидений состояли из человеческих рёбер. Десяток глаз нашёлся на панели управления. Лишённые век, глазные яблоки покраснели и воспалились.
Заднюю – свободную от сидений – часть салона заполняли остатки внутренностей. Они сгруппировались в единый орган: срощенные сердца гоняли кровь через пыхтящие лёгкие. Петли кишечника сплелись гнездом, в котором всё это расположилось. В стороны от органического двигателя тянулись пульсирующие ветви сосудов. Точнее, пульсировала лишь часть из них: из школьного курса биологии я помнил, что пульсируют только артерии.
Я посмотрел в окно. По стеклу, будто по тончайшей прозрачной коже бежала крохотная сосудистая сеть. Наощупь окно оказалось теплым и чуть влажным, будто выстлано слизистой. А может, действительно, выстлано. Руки, торчащие из корпуса трамвая паучьими лапками, плавно покачивались, ожидая движения.
– В больницу, – сказал я, не будучи уверенным, что существо знает, о чём речь. Но дверь со стонами закрылась. Послышался трамвайный сигнал. Руки вцепились в землю, ноги затоптались и трамвай двинулся по улице.
Улица за окном дремала во тьме. Я улыбался, представляя, как кто-нибудь увидит такую картину. Человек в трамвае-пауке. В трамвае человеке-пауке. От последней мысли я прямо-таки рассмеялся. Лица над головой застонали громче – стало светлее.
Пользуясь случаем, я обернулся, стараясь рассмотреть новый двигатель живого трамвая, но от зрелища меня отвлек силуэт, следующий за трамваем по неосвещённой улице. Подойдя ближе к задним окнам, я разглядел Зверя.
То самое существо, что родилось из сращения моего велосипеда с наркоманом, его укравшим, задорно бежало на руках и одновременно катилось на колёсах моего велосипеда. Тело безымянного наркомана срослось с корпусом велосипеда. Что-то в процессе слияние пошло не так и ноги редуцировались в две тощие стойки, однако руки наоборот – стали больше прежних и сильно напоминали руки гориллы. Голова же срослась с рулём, а потому наклоны стали недоступны, что компенсировалось сильно выпученными глазами, способными вращаться независимо друг от друга. Вокруг велосипедной цепи вился пучок сосудов, похожий на пуповину.
Мини-парад уродов, подумал я. И будто только тогда осознал, что вообще происходит. Кажется, травма нанесла урон сильнее, чем я ожидал. Днём ранее я бы не мог представить, чтобы вот так спокойно явить миру плоды моего Дара, а теперь я спокойной перемещался по городу, пусть и ночью, в живом трамвае, в сопровождении свиты из рукастого велосипеда с глазами хамелеона.
– Стой! – крикнул я.
Трамвай со стоном замер. Свет в салоне прокатился волнами и чуть потускнел. Паучьи лапы затоптались на месте и остановились.
– Открой дверь…
Дверь открылась со звуком хрустящих пальцев. Видимо, органика проросла все детали трамвая, пусть этого и не видно снаружи.
Вышел на улицу, подождал пару мгновений, пока нас догонит Зверь.
– Забирайся, – приказал я.
Зверь послушно вскарабкался. Он исцарапал широкие плечи, протискиваясь в узкую дверь, но это нисколько не убавило его рвения. Покатился-прополз в конец салона и разместился возле живого двигателя.
Я снова зашёл внутрь, но уже не замечая органического хаоса. Весь мой разум захватила мысль. А ведь Дар и есть самая большая несправедливость, с которой я, а может, и целый мир, сталкивался. Мне неведомы пути и причины обретения Дара. Но я вижу его последствия.
Я обернулся на Зверя, расположившегося у двигателя, точно пёс у батареи.
И последствия эти ужасны. Участь этих людей ужаснее смерти. Что происходит с разумом этих бедолаг? Какие мучение они испытывают за бездумными глазами? Какие мучения они испытали во время сращения? А главные вопрос: почему я, мой разум, стал судьёй для них? Почему мироздание решило, что именно мой разум станет точкой отсчёта? Почему именно мои моральные ориентиры выступают в качестве закона?