Я задумался. В какой-то сотне метрах от моего дома, чуть позади окосевших от древности хат, находилось небольшое депо. То самое, откуда, по-видимому, журналист и планировал запустить новые трамваи. Стоит заглянуть туда…
Протяжный гудок вырвал меня из рассуждений. За окном, свирепо горя глазами-фарами, нетерпеливо рычал первый за утро грузовик. Я впустил машину внутрь, бросив легкий кивок водителю.
– Да, – сказал я вслух, глядя на фото столичного трамвая в конце статьи, – стоит заглянуть туда…
Вечер понедельника
Сергей явился за десять минут до окончания моей смены. Я услышал его голос и посмотрел в окно. Он стоял в нескольких шагах за шлагбаумом и весело о чём-то беседовал с группой водителей, ожидающих погрузки. За десять минут он выкурил две сигареты и начал курить третью, но затушил, выдавив пальцами горящий комочек табака, после того как посмотрел на часы. Мгновение спустя он вошёл в комнату.
– Здоров! – бросил он, не подавая руки.
– Привет.
– Чего нового? – спросил он, глядя куда-то в сторону. В руке он держал пакет крепко оттянутый вниз. Я прекрасно знал, что там. Несколько бутылок пива и что-нибудь жирное и солёное одновременно. Сергей себе не изменял. Вчера водка, сегодня – пиво. Завтра опять будет водка. Упорству, с каким он разрушал печень, можно было позавидовать. Настоящий растянутый во времени суицид. Страхи трезвого разума сознательно выбивались алкоголем в ту зону, где они смешивались с этиловыми иллюзиями, отчего казались совершенно безвредными. Головная боль же не давала ощутить боль экзистенциальную, а когда и она проходила – наступала новая смена. И так по кругу.
– Ничего. Всё, как всегда.
– Понятно. Пора тебе домой, а? – прозвучало это скорее утвердительно.
– Да, уже пора.
– Ну и отлично.
Сергей поставил пакет на пол. Внутри звонко посмеялись бутылки. Пока я переодевался, он запустил танки.
– Я пошёл, – сказал я, расписавшись в журнале. – Ключи на столе.
– Ага, – не отвлекаясь от экрана сказал Сергей.
Направился к автобусной остановке, но замер на полпути. Никто не приедет. Низкий пассажирооборот… Развернулся и пошёл пешком.
Середина весны. В седьмом часу вечера ещё светло, но уже все тоскливо-серо. Кое-где остатки снега, что из-за чёрной грязевой корки, отказывается таять. Но большинство дорог приемлемы для пеших или велосипедных прогулок, несмотря на асфальтовые рубцы, вздыбленные древесными корнями пузыри и никогда не высыхающие лужи.
Меня бы не так сильно задела история с автобусом, случись это пару недель назад, когда у меня ещё был собственный велосипед. Но его украли. Ночью, прямо из подсобки, где теперь я держу взаперти Зверя. Собственно, Зверь и появился у меня после пропажи велосипеда. Можно сказать, взамен. Но об этом позже.
Я обнаружил пропажу утром. И довольно быстро нашёл виновного. На окраине легко найти человека, который что-нибудь да слышал, особенно, когда имеешь репутацию человека, с которым лучше не связываться. А именно такая у меня репутация. Нет, я не славился ни силой, ни криминальным разумом, даже мало-мальски серьезных связей у меня не было. Всему виной один случай из детства… Уверен, если вы поспрашиваете на Диком Юге, что случилось в детском саду номер 7 в девяносто восьмом, вы многое поймёте. Во всяком случае, поймете, почему особо мнительные люди обходят мой старенький дом стороной.
В общем, поспрашивав вокруг, я быстро отыскал того, кто украл мой велосипед. Гастролирующий наркоман – сирота, кочующий по провинции. Он сдал мой велосипед за несколько доз. Вора я обнаружил неподалёку от дома. Он забрался в сгоревший барак, где и погрузился в наркотический сон. Стоит ли говорить, что из-за кражи, я опоздал на работу. А затем, глядя на этого бедолагу я остро ощутил несправедливость. Несправедливость кражи того, на что я копил больше года.
В груди заклокотало, таинственные полости начали попеременно раскрываться и схлопываться внутри моего тела. Это происходило всё быстрее, пока не превратилось в сплошную телесную дрожь. Затем откуда-то ударил ветер. Кажется, он дул во все стороны от меня. То есть, именно я был источником этого ветра. Влажные жидкие волосы поползли по лбу наркомана дождевыми червями. Его целлофановая куртка затрещала от потоков воздуха. Бедолага слегка поморщился и выпустил дозу слюны на подбородок.
Как и всегда в таких случаях, когда мой Дар набирал полную силу и вырывался наружу, мне хотелось лишь одного: забраться под одеяло и пролежать там в надежде, что мир, когда я увижу его вновь, изменится не слишком сильно. Порой, в тягостных грёзах после выхода Дара на свободу, мне мерещились по-настоящему апокалиптические сны. Смешение всего и вся в уродливые полуживые композиции, что тянут ко мне руки, впиваются глазами, пытаются укусить вытянутыми мордами…