– Передай этому, чтобы без опозданий. В пять, чтобы был уже у ворот, нахрен. Или я домой без него поеду.
Дом у нас был небольшой, а потому я хоть и не видел, как отец это говорил, но слышал всё через дверную щель. Мать же передала это так:
– Папа будет ехать уставший с работы, а потому тебе надо будет выбегать быстро-быстро, хорошо? Вот как машинка его приедет, ты сразу беги к выходу. Понял?
Конечно. Умственной отсталости у меня не было. Я всё прекрасно понял, но, как это часто бывает, не всё в этом мире зависит от нас.
В моей группе был рыжеволосый мальчишка, что вечно не давал мне прохода. Там заденет, там толкнёт, поменяет во время обеда мой компот на свой, потому что его стакан с трещиной. Если мне доставалась корочка хлеба (а корочки всегда были предметом борьбы), он непременно старался её отобрать, пусть у самого была такая же корка. И ладно бы его внимание в равных частях рассеивалось по остальным детям, но – нет. Его интересовал только я. Если чуть углубиться, его интересовало то, что принадлежало (или попадало во временное пользование) мне.
Выглядит так, что детство моё можно назвать безрадостным. В общем-то так и есть. Радостей у меня было не так-то много: редкие конфеты мать давала мне втайне от отца; трёхколёсный велосипед, из которого я быстро вырос; игрушка солдатика, у которого, на зависть всем, шевелились все суставы, кроме пальцев. Другие игрушки и куклы могли шевелить плечами и бедрами, а ещё по-совиному вращали головами, мой же солдатик мог сгибать локти и колени, а ещё кивать, как бы сдержанно соглашаясь с бытием вокруг него. Неудивительно, что моя игрушка стала желанной для мальчишки-задиры.
Воровство я пресекал жалобами воспитателю. Несколько раз задиру даже ставили в угол, откуда он неотрывно смотрел на меня, чуть исподлобья. Когда с воровством ничего не вышло, задира перешёл на грабёж. Он просто выхватывал у меня солдатика, говоря, что это теперь его игрушка. Потерю я обозначал истошным криком и слезами, после чего грабитель вновь отправлялся в угол, а игрушка возвращалась ко мне. И снова я ощущал на себе этот недобрый взгляд исподлобья.
Но как бы не омрачал задира моё пребывание в детском саду, все-таки там было хорошо. Во всяком случае лучше, чем дома. У меня была парочка приятелей, с которыми было весело общаться. Мне нравилась воспитательница – улыбчивая женщина сорока лет с мягким голосом и тёплыми руками. Мне нравились игры, которые нам придумывали педагоги. Дома же меня ждало тихое уныние в углу моей комнаты, где моим единственным товарищем и другом был тот самый солдатик. Когда отец напивался – я перебирался под кровать, где укладывал на пол и солдатика, прикрывая ему голову руками, точно пластиковый человечек спасался от взрыва.
Я не очень-то ждал пяти часов и в то же время боялся пропустить обозначенное время. Такой вот дуализм. Я был бы рад остаться в саду, не возвращаться в этот тягостный мир деревянного дома, под потолком которого витала ненависть. Но что-то мне говорило, что отец, пусть и говорил, что уедет домой без меня, в итоге вернётся. И будет только хуже.
В один из дней, когда воспитательница сказал мне, что уже почти пять, я заспешил найти солдатика. Однако он куда-то пропал. Я был уверен, что оставил его на своём стуле, однако нашёл там лишь выцветшее сиденье и пару стёртых наклеек с машинками.
К глазам подступили слёзы. Я обернулся, ища глазами единственного подозреваемого. Задира сидел на подоконнике, размахивая ножками. Бело-красные сандалики взмывали вверх-вниз.
– Твой папа приехал, – сказал он.
– Отдай… – сдавленно сказал я.
– Что?
– Отдай солдатика… – я провёл рукой по влажным глазам.
Задира обернулся на окно. Откуда-то ему было ведомо с какими чувствами я еду домой. Он знал, что я боюсь отца. Знал, что боюсь опоздать.
– Он уезжает, – сказал задира, улыбнувшись. – Смотри, машина поехала…
Я подбежал к подоконнику. Увидел, как копейка, кренясь, поворачивает направо и скрывается за гаражами.
– Уехал, – сказал задира. – Ты опоздал.
– Из-за тебя! – сказал я.
– Не правда!
– Правда!
Я схватил его за эти бело-красные сандалики и стянул с подоконника. Задира рухнул на пол, прихватив затылком уголок батареи. Растянутый от испуга миг мы смотрели друг на друга широко распахнутыми глазами. Затем задира зарыдал. Громко и отчаянно. Тут же подбежала воспитательница.
– Что случилось? – спросила она.
– Он меня уда-а-а-рил! – провыл задира.
– Это правда?
– Нет! Он украл моего солдатика, и я…
– Я не кра-а-ал! – не унимался задира. Для пущего эффекта он перевернулся на живот и уткнулся головой в руки. Воспитательница опустилась рядом с ним на колени и положила руку тому на затылок. Погладила эти жидкие рыжие волосы.