Я воспринял это как предательство. Жест сочувствия задире уколол меня в самый центр детского сердца. Я выбежал на улицу и побежал мимо прибывающих за детьми родителей к воротам. Сел возле выхода и горько заплакал.
Внутри горела злоба на всё вокруг: на отца, что уехал; на задиру, укравшего игрушку; на воспитательницу, что прониклась сочувствием к лживому мерзавцу. Когда злоба рассеялась остались только отчаяние и одиночество. В этот самый миг внутри что-то забурило.
Я замер, прислушиваясь к утробе. Не в силах объяснить ощущения самому себе я подскочил и завертел головой в поисках помощи, но никого рядом не было. Зато в окне первого этажа я увидел задиру. Он сидел на подоконнике и играл с моим солдатиком.
Внутри забурлило сильнее прежнего. Будто чайник обрёл второе дыхание и не пожелал выключится, достигнув высшей точки кипения. Поднялся ветер. Потоки воздуха волнами полетели от меня во все стороны. Я сжимал кулаки и смотрел точно на задиру. Тот выпучил глаза и спрыгнул с подоконника.
– Эй! – послышалось сзади. – В машину, бегом!
Ветер затих. Внутреннее кипение, как я тогда это определил, сошло на нет. Я обернулся. Позади стояла копейка отца. Я забрался в машину, получив подзатыльник через окно. Отъезжая, я снова посмотрел на окно детского сада, но задира больше не появился.
Никогда.
О судьбе задиры я узнал сильно позже. Через пару месяцев после этих событий, умер мой отец. Его машина провалилась во внезапно разверзшуюся в асфальте яму. Оказалось, что под городом есть система пещер. Яма с тех пор является достопримечательностью Дикого Юга. А ещё известным местом для самоубийц. После нескольких случаев полиция огородила место лентами. Я всегда думал, что это как украсить капкан розовым бантиком или положить вишенку на мину.
Говоря о судьбе задиры: после смерти отца мать устроилась на работу. Не имея никакого образования, кроме школьного, она прошла небольшие курсы сиделок. Думала, что будет ухаживать за стариками. Однако первым её клиентом был вовсе не старик. Она долго не рассказывала мне о работе, видно, что-то её сильно смущало в происходящем, пока однажды она не выпила, – мать приняла эстафету алкоголизма после отца, – после чего разоткровенничалась.
– Это хренова жуть, сынок. Помнишь, рыжего мальчишку из детского садика? Вы, кажется, дружили. Так вот с ним… фух… я даже не знаю, как сказать. В общем, его родители наняли меня. У него… Ты ведь помнишь того солдатика? Ты очень любил эту игрушку. Так вот. Каким-то образом – никто не знает, как – эта игрушка застряла в его теле. Будто проросла через него. Да так, что и вытащить нельзя. Разные части возле разных органов. Точно из макушки мальчика торчит игрушечная нога. А из груди, где сердце, сразу две пластиковые руки – они противно дрожат, когда его сердце бьётся. Это просто жуть… Хренова жуть… Мальчишка жив. Только почти ничего не может делать. Та штука в голове, кажется, задела мозг, и он стал, ну… пришибленный что ли… Кстати, он часто говорит про тебя. Не осознанно и скорее мямлит, а не говорит, но твоё имя произносит чётко. Это всё просто в голове не укладывается…
Зато в голове задиры хорошо уложилась моя игрушка, подумал я.
Ночь вторника
Напротив столба, на котором когда-то висел знак остановки, стоял трамвай. В основе своей трамвай. Легко определялась кабина. Рога, тянущиеся к проводам в чёрном небе. Тусклые глазные яблоки фар.
И кое-что ещё.
Наверняка, обычный человек смотрел бы на существо перед собой, соображая, не спит ли он. Говоря обычный я, конечно же, имею ввиду любой, кроме меня. Я же сразу вычленил места сращения. Как у того рыжего задиры, из которого торчали части моего солдатика, из трамвая торчали человеческие руки и ноги. Причем руки распределились симметрично по обеим сторонам корпуса: шесть справа, шесть – слева. Ноги же торчали из носа и из хвоста трамвая, по шесть штук с каждой стороны. Торчали коленями вверх, напоминая лапки кузнечика. В передней части трамвая, точно под кабиной машиниста, застыло в гримасе ужаса лицо бородача. Причем глаза на лице не было, они сместились чуть в сторону и торчали чуть повыше фар.
Дверь открылась. Вместе со скрипом раздался человеческий стон. Симфония стонов из шести глоток.
На этом этапе кто угодно пустился бы в бегство, которое завершилось бы где-нибудь в психиатрической клинике в глухом бору, однако я направился к дверям, осознавая, что мне ничего не грозит. Та сила, с которой гремел полостями Дар тем утром, вселила уверенность, что новоприбывшему в наш мир существу уже известно, кто его творец и хозяин. Нет, не я. Мой Дар. Я чётко отделяю Дар от самого себя. Я лишь носитель. Сосуд для проклятия.