— Знаешь, что я тебе скажу, Джулио?.. — улыбнулся ему Александро.
Да, да, он обращался к степенно-чинному Джулио, другу юности тетушки Ариадны.
— Что, что еще скажешь, болван? Посмей только!..
— Люблю тебя, Джулио.
— Катись отсюда со своей любовью, кляча, дохлая кляча!
— Знал бы ты, как я тебя люблю!
Распалившись, Джулио, не найдя ничего, стащил с ног ботинок и запустил в Александро, но промахнулся. Александро поднял ботинок, почистил его своим платком и протянул молодому человеку в первом ряду.
— Вот это и есть настоящая любовь! Передай ему, пожалуйста.
— Надену его, как же, опоганил своими руками, мерзавец!..
— Вот она — ненависть. — Александро указал на Джулио. — А вот — любовь! — И он ткнул себя рукой в грудь. — Что, по-вашему, лучше? И все равно люблю тебя, Джулио.
— Мы что, собрались смотреть на ваш флирт? — не выдержал кто-то.
Джулио засмеялся и махнул рукой:
— Эх, что говорить с болваном...
— Кем бы я ни был, — Александро погрустнел, — хоть болваном, хоть наоборот, все равно люблю вас... Гляжу на вас, и сердце разрывается, так удручает, так ранит душу любой ваш неприглядный поступок, и все же люблю вас. Эх, знали бы вы, какое это чудесное, какое прекрасное чувство, если бы только знали... Некогда и я, подобно вам, любил лишь своих близких, но потом внезапно в душе моей распустился необычный цветок, появился росток любви, ну, догадались, росток чего?
— Мака!
— Нет, быстро увядает.
— Подснежника!
— Слишком хрупкий.
— Георгина!
— Не в меру пышный.
— Розы!!!
— Банально.
— Чего же тогда, чего?!
— И внезапно в душе моей распустился необычный цветок — цветок кактуса, в моей душе вырос кактус любви, колючий, с шипами, но как сладостен был каждый его укол! Вот и сейчас... гляжу на вас — и колет, колет...
— Брось, не обращай внимания!
— Как не обращать — колет ведь! Если бы знали, как я люблю вас, ка-ак — не представляете... — И внезапно преобразился. — Только не воображайте, что нравитесь мне! Ах нет, нет, отлично знаю, что вы собой представляете, и все же... Люди, взгляните-ка вон на них — они вместе пришли — Винсенте и Антонио. Что таить, раньше терпеть не могли друг друга. Винсенте не сомневался в своем превосходстве над Антонио, а Антонио не выносил Винсенте из-за его спеси... Но в жизни всякое случается, породнились и, сами видите, стали неразлучны, — растрогался Александро. — Мы очевидцы их дружбы — и пьянствуют вместе, и к скверным женщинам шляются вместе, а в карты теперь просто так режутся — на деньги не играют... И я спрашиваю вас: если б Винсенте не избрал постоянной спутницей жизни прекрасную Джулию, разве не были бы они с Антонио по сей день как злая кошка со злой собакой? Верно ведь, Винсенте?
— Врежу тебе по зубам...
— Успокойся, Винсенте, успокойся, знаешь же — чокнутый...
— Весьма кстати напомнил мне о зубах. Люди, не ешьте друг друга! Не кусайтесь, не грызитесь, будьте как голубок с голубкой... Не ссорьтесь, не надо! Некий мудрец сказал: когда двое ссорятся — виноваты оба. Это истина, дорогие, и вам следует уметь прощать иной раз. А вы сразу кулаки в ход, в драку лезете, разве это хорошо? Дайте слово, что отныне будете великодушно прощать друг друга. Обещаете мне, люди?
— Обещаем, обещаем, — зал надрывался со смеху.
— Ага-а, потешаетесь? — Александро задумчиво помолчал и вдруг указал на кого-то пальцем: — Вот ты, Микел, и ты ведь обещаешь?
— А как же! — оскалился верзила.
— Поклянись!
— Клянусь душой и телом!
— Верю тебе и потому выдам маленькую тайну. Ты, конечно, простишь виновного?
— Да, а как же! — оживился Микел и насторожился.
— Тогда подойди к Кумео и пожми ему руку.
— Зачем?
— Пожми, пожми.
Кумео посерел, со страхом уставился на верзилу, который, пожав ему руку, уселся на место.
— Ну, говори.
— Что ж, коль скоро ты проявил великодушие... — торжественно начал Александро. — Два дня назад, когда ты, пьяный, отсыпался на улице, красавчик Кумео снял с тебя золотую цепочку.
— Ну да! — Микел непонятно ухмыльнулся и метнул взгляд в Кумео. — А если поцелую, клятвы не нарушу?
— Наоборот, возвысишь себя, дорогой мой человек. Подойди поцелуй...
— Не надо, чего меня целовать! Не хочу! — запротестовал Кумео.
— Нет, облобызаю тебя, должен... Как по-вашему, — Микел обратился к публике, — заслужил он поцелуй?
— Заслужил! Заслужил! — заорали самые нетерпеливые.
— Нет, нет! — завопил Винсенте: Кумео приходился ему двоюродным братом.
— Нет, нет и нет! — поддержал его Антонио.