Многие, осоловев, окосев, обнаружили два Кумео, и вообще — ах, равнодушное удивление пьяного! —на свадьбе были сплошь близнецы — ну и что, подумаешь!.. И настала наконец пора уединения молодоженов. «Одиннадцать часов вечера, в го...» — и счастливейшая Кончетина оперлась на левую руку избранника сердца, в другой руке он тащил в спальню корзину с едой, и, когда дверь за ними затворилась, тетушка Ариадна осторожно стукнула себя по голове и молвила: «О-о провидение! Это животное из животных — на ложе самого великого Бенджамина Карраско!»
Свадьба закончилась.
Той же ночью Доменико, шатаясь, прибрел к дому Терезы, настойчиво забарабанил в дверь, но женщина не впустила его. Качаясь, спотыкаясь, доплелся он до дома Артуро, а днем мало что помнил. Пересохшее горло мучительно просило шипучего. Быстро ополоснул лицо, накинул на плечи свой синий плащ и направился к Тулио, а тот и сам уже спешил к нему. «Шипучего бы сейчас, верно? — сказал Тулио. — Денег нет... где раздобыть...» — «Пошли, у меня есть». — «Тогда пошли скорей...» В этот ранний час по улицам Краса-города рыскал колючий ветер. Пряча лицо, жмурясь, они торопливо шагали к заведению Артуро, как вдруг кто-то подскочил к ним, преграждая дорогу.
— Здравствуйте, люди...
Перед ними стоял Александро. «А-а», — отмахнулся Тулио и обошел его, по Александро бросил ему в спину:
— Каморцы в конце улицы...
— Кто?! — Тулио разом остановился.
— Каморцы. Один — Масимо, и двое других с ним.
— Тьфу черт, — тихо пробормотал Тулио. — Где бы спрятаться...
— Постоим тут, люди, — предложил Александро. — Минут через десять Сервилио поднесет им деньги, и они уберутся.
— А как мы узнаем?.. Ух, некстати принесла их нелегкая...
— Что, спешите?
— Шипучего хотели выпить.
— Успеете, не переживай. Сразу узнаем, как уедут, — в ландо изволили прибыть.
— Да, верно, — обрадовался Тулио, — если они близко, услышим стук колес.
Пригнувшись под тяжелым мешком, по улице медленно шел крестьянин из Калабрии. За ним брел мальчуган лет пяти — то ли сын, то ли внук. Они шли своим путем, но в конце улицы, подперев плечом стену, стояли трое. Все трое навеселе, двоих, коротышек, хмель разобрал сильнее, а третий, высокий, на редкость красивый, твердо стоял на ногах. Калабриец замедлил шаг, но те трое уже двинулись к нему тихо, не спеша.
Поравнявшись с крестьянином, один из коротышек дернул мешок. Крестьянин растерялся, а тот ударил его со всего размаха. Бедняк пошатнулся, испуганно схватил ребенка и заспешил было прочь, но второй коротыш остановил его, сердито сверкнув на первого глазами :
— За что ты его? Чего пристал к человеку, не мешал тебе, шел своей дорогой.
Крестьянин посмотрел на него благодарно.
— Вон какой мешок тащит, а ты... Что в мешке? Хлопок? Больше ничего? Иди себе. А ты не задевай... Пропустил два стаканчика и куражишься. Знать тебя не знает, ничего тебе не сделал, за что ты его — ни с того ни с сего... — Говоривший резко обернулся и неожиданно сам ударил крестьянина.
Бедняк рухнул, стукнувшись головой о стену, — внезапным и сильным был удар. Ребенок с воплем повалился на него и, горько рыдая, со страхом вскидывал глаза на чужих людей. Красивый молодой человек, побледнев от ярости, смочил платок в воде, растер крестьянину лоб и, когда тот открыл глаза, вздохнул с облегчением. Обернулся к коротышу, сбившему бедняка с ног, и рванул его за ворот так, что пуговица отлетела.
— Паскуда! — сказал красавчик, ах как шла ему бледность! — Запомни: все можешь, все дозволено, но человека с ребенком, да еще малолетним... Поистине надо быть скотиной, зверем, чтобы ударить так подло, без повода...
Крестьянин бессмысленно моргал, привалившись к стене, но все же чувствовалось — бальзамом ложились ему на сердце слова красивого молодого человека.
— Будь я проклят, если сяду пить с тобой после этого, с такими... с такими... — и, не найдя подходящего слова, нагнулся, поднял с земли ветхую шапку бедняка, надел на него.
— Чего малыша таскаешь с собой, дяденька, в этакую даль?..