Но печальны были звуки, настигавшие его на улице, звуки властителя, одержавшего верх.
— И в этом виде игр победил всеми признанный Джузеппе, слава ему! А ты почему не метал, Дино, что с тобой случилось?
— Желудок болит очень... сеньор Дуилио.
— Что болит? — навострил уши Джузеппе.
— Желудок.
— Давно?
— Так, месяца два.
— И не тренируешься?
— Какая тренировка, еле на ногах стою.
И тут Джузеппе, вспомнив, что Дино четырежды проучил его, уточнил:
— Не врешь?
— Страшно болит, воду и то не могу пить. — Дино согнулся в три погибели, схватился руками за живот.
— Как ты посмел в тот день у Артуро, а!
— Ладно, Джузеппе, — жалобно сказал Дино. — Расквитались бы со мной, когда здоров был. Какая честь избить больного, это недостойно мужчины.
— Я превзошел всех в беге, прыжках, в поднятии тяжестей, э-э... в метании. Превзошел?!
— Да, но...
— Кому нокаешь, сопляк!
И Джузеппе развернулся, размахнулся своей могучей десницей, но грохота не последовало. Он раздался тогда, когда Дино, ловко увернувшись, легонько взмахнул рукой.
— Попался! Поверил! Ни черта у меня не болит! — весело сказал Дино распластанному на земле Джузеппе.
Но его не слышали, суматошно восклицали:
— Скорее воды!.. Помогите ему, воды!..
Сначала побрызгали на него обычной водой, потом побежали в лавку за розовой водой, потом принесли красную, наконец — зеленую, в конце концов послали Кумео за желтой, но он выпил ее по дороге; пытались даже шипучим привести в чувство — все было тщетным, и Артуро убежденно сказал свое: «Я знаю, что ему поможет, пропустите» — и потрепал Джузеппе по щеке; тот не мешкая влепил ему затрещину, и пока приводили в чувство Артуро и успокаивали юного Джанджакомо, прибежавшего с криком: «Папуля, кормилец!», Дино стал над голиафом, нелепо присевшим на земле, и спросил:
— Кто победил в беге?
— Я, сеньор, — пристыженно ответил Джузеппе.
— В поднятии тяжести?
— Я, сеньор Дино.
— А в прыжках и в метании?
— Я.
— Так вот, заруби на носу: бег, прыжки, метание — не драка, и, представь себе, даже кулачный бой и борьба — не драка, — сказал Дино и хитро улыбнулся. — Драка — со-овсем другая штука, пташка.
— Знаю.
— Еще бы не знать!
— Почему именно сейчас вздумалось вам ссориться, скандалить при чужестранцах, опозорили нас, стыд и позор вам!
— Какие иностранцы?
— Два путешественника, грузины.
— Откуда они?
— Есть такой народ... Жаль, языка их не знаю. Прошу прощения, грузины, но... вам нравится наш город?
Первый грузин ничего не понял, передернул плечами, повернулся к другому:
— Mi sembro che i appartamenti[2].
А второй грузин заключил:
— Vale a dire avevano i grandi temperamenti[3].
— Кто они такие? — заинтересовался приведенный в чувство Артуро.
— Путешественники, что-то зарисовывают на улице.
— А внешне похожи на нас.
— Все мы дети Адама.
— Интересно, у них такой же богатый язык, как и у нас... — сказал Александро. — Вот у нас, возьмите, к примеру, слово «целовать» — сколько еще других слов по-разному обозначают то же самое? — и обратился к путешественникам:
— Как сказать «целовать», а, грузин? — и сам поцеловал воздух.
— Beh, che vogliano...— удивился первый грузин, — Mi chiamo Hainrich, mio amico — Dragomiro[4].
— Всего двумя словами, оказывается, — сделал вывод Александро. — А у нас, ха-а, вон сколько слов...
— Сколько все-таки?.. — спросил Дуилио.
— Сколько... Да не знаю, как только не говорят — целовать, лобзать, прикладываться, запечатлеть поцелуй, припасть к устам, чмокать, лизать...
— Обслюнявить, подсказал Кумео.
— Фу, и где у этой Кончетины глаза были, с таким... — поморщился Александро.