И Доменико первый раз улыбнулся.
Поднялся из-за стола, прошелся — размять ноги. Приятно было от вина. Приятно было сознавать, что беспечный весельчак, обнажавший в улыбке красивые зубы, его друг, приятель… А красавец Тулио восклицал: «До утра кутим, до утра пьем!.. Давайте споем еще разок…»
И пили, пили без меры и устали… У Цилио разлохматились старательно напомаженные волосы, у Винсентэ до пупка расстегнулась рубашка, и такие изрыгал он слова! Антонио несколько раз отсыпался, роняя голову на стол; и у Доменико заплетались ноги и валилась с плеч набрякшая голова…
Подступало утро… В горле пересохло, с огромным усилием разлепил веки, и будь в состоянии, подивился бы — вокруг все завывало: кувшины, чаши, опрокинутые стулья… У камина стоял Тулио со стаканом, пил… Антонио держался молодцом, Цилио старательно счищал с рубашки пятнышко. Винсентэ сопел на полу, подстелив плащ Антонио и укрывшись своим, он и во сне вел себя непристойно — такое было выражение лица, такое… Эдмондо оцепенел на стуле, прилипнув взглядом к Цилио, а Кумео — невесть когда и откуда вылез — глодал в уголке куриные кости. Все вокруг, казалось, завывало…
В необоримом дурмане Доменико с трудом поднялся на ноги, и сразу оглушили радостные возгласы, все потянулись к нему, пожимали руку. «Ну-ка, налейте ему», — распорядился Тулио, а Доменико рвался помыть руки, смыть жир, оставленный пальцами Кумео…
Потом удивленно уставились на окна — стоял туман. Такого еще не видели. Краса-город затонул в глухом холодном тумане, непроглядный молочный туман поглотил все; бесшумно, на цыпочках, выбрались на террасу и в странном смутном свете не то что друг друга — себя не различали…
Все в том же дурмане Доменико невидяще спустился по невидимым ступеням. Во дворе постоял, соображая, где могла быть калитка, и, вытянув руку, двинулся дальше. Шел Доменико, брел он по городу, чужому и чуждому, в плотном тумане, а мимо, выставив руку, проплывали виденья, неясные тени. Вдруг так сомнительно и неожиданно разнеслось вокруг: «Девятый час ужеее, в городе спокойнооо…» И, закутанный в бархатный плащ, осторожно, с какой-то опаской ставил он ноги, стройные, длинные, как будто литые, и казалось, был в озере белом, пробирался по зыбкому дну…
Проплывали виденья — навстречу и мимо, выставив руку… Из какого-то дома, корабля затонувшего, доносилось спасительное — трепыхалась и хлопала крыльями птица, душа инструмента… И брел Доменико, а куда — и не ведал. И, приметив желанную, милую тень, замер, застыл, а она подступала, вытянув руку, медленно, тихо и при этом легко необычно; приблизившись, стала, и стояли друг против друга, и чудилось — виделась зелень косо прорезанных глаз, устремленных к нежным вискам.
Тень ступила еще шаг, один-единственный, и изящным движением прорвала туман, опустила на плечо ему руку:
— Ты, Доменико?
— Я…
— Откуда ты?..
И зябкий, призрачный туман сразу пропитался ее низким мягким голосом, она приблизила к нему лицо, и Доменико действительно различил ее глаза, лучившиеся зеленым светом, а всмотревшись, вздрогнул — опечалена была Тереза.
— Я у Артуро… У Артуро был.
— А я вот за лекарством ходила, — тихо сказала Тереза. — Отец болен.
Промолчал Доменико, да и что мог сказать…
— Домой иду… Не проводишь? — спросила Тереза. — Иди впереди.
— Я же не знаю дороги.
— Покажу. Иди, я за тобой.
И, повернувшись, ощутил вдруг плечом ее руку, будто в нежных когтях очутилось плечо, запылало, ощущая длину острых пальцев.
Выставив руку, шаг за шагом пробивался в тумане, на плече была ноша, такая… о, ноша… И правил им голос, низкий и нежный: «Сверни теперь вправо, прямо немного и снова направо…»
— Вот и дошли. Ты куда теперь?.. Может, зайдешь?
— Ждут меня там.
— Не найдешь дороги. Отвести тебя?
— Нет, что вы, не беспокойтесь.
— Хочешь, поцелую? В щеку…
— Да.
И Тереза потянулась к сомкнувшему веки, и щека ощутила ладонь, теплую, нежно-сухую; острые пальцы скользнули к виску, к волосам, а другую щеку обожгло — приложили клеймо, жгучее, мягкое, дивное, и, не размыкая век, бездумно повернул неожиданно голову и крепко поцеловал ладонь, а она, потрепав по щеке, едва ощутимо ударила дважды и сказала:
— Ты славный. А теперь ступай.
Сколько пили… Пьяному разгулу не виделось конца. Возбужденный, воскрыленный Доменико осушал стакан за стаканом; без меры, без удержу веселился Тулио; без меры пили Цилио, Винсентэ, Кумео, Дино; пил и Эдмондо, отчаявшись приобрести себе друга; пил неизвестный прохожий, с превеликой охотой за драхму приведший Доменико обратно… Пили из кубков и чаш, резных и простых, припадали к горлу кувшина… Под конец пили, стоя, гогоча, шатаясь, обливаясь вином, пили, глуша, утоляя неутолимую жажду, и когда смиренно подошедший Артуро, приниженно, жалко вобрав голову в плечи, нагло потребовал шесть драхм, Доменико тут же запустил руку в карман и дал ему гордо все, что выхватил… И, качнувшись, поспешил подставить под кувшин, из которого разливал Антонио, свою красивую, блестящую, емкую чашу…
ВЕЧЕР ПОЭЗИИ И СКАЗКА
О ТРАВОЦВЕТНОМ ЧЕЛОВЕКЕ
— Я все же думаю, — продолжал чинно-степенный сеньор Джулио, — что муж должен быть старше жены.
— Это почему? — спросила тетушка Ариадна.
— А потому, что женщины раньше старятся… К вам это не относится, понятно… Вы рождены под знаком вечной молодости.
— Ах, Джулио, проказник… А вообще, что значит возраст там, где налицо истинная, возвышенная любовь!
— Я знал одну достойную супружескую пару — жена была на двенадцать лет старше мужчины, вернее, юноши, — сказал Дуилио.
— И им хорошо было вместе, да?
— Прекрасно! Жена вставала рано, готовила завтрак, повязывала ему нагрудник и кормила серебряной ложкой. В ландо сажала его у окна, потому что юному созданию доставляет радость созерцание пленительных видов.
— А разве не юным, более взрослым не радостно любоваться пленительными пейзажами, — тетушка Ариадна обиженно поджала губы.
— Радостно, а как же!.. Вам, рожденной под знаком…
— В ландо и я сажаю Кончетину у окна, но значит ли это, что она мой муж? Фу, что за чушь…