— Здравствуйте, люди…
Перед ними стоял Александро. «А-а», — отмахнулся Тулио и обошел его, но Александро бросил ему в спину:
— Каморцы в конце улицы…
— Кто?! — Тулио разом остановился.
— Каморцы. Один — Масимо, и двое других с ним.
— Тьфу, черт, — тихо пробормотал Тулио. — Где бы спрятаться…
— Постоим тут, люди, — предложил Александро. — Минут через десять Сервилио поднесет им деньги, и они уберутся.
— А как мы узнаем?.. Ух, некстати принесла их нелегкая…
— Что, спешите?
— Шипучего хотели выпить.
— Успеете, не переживай. Сразу узнаем, как уедут, — в ландо изволили прибыть.
— Да, верно, — обрадовался Тулио, — если они близко, услышим стук колес.
Пригнувшись под тяжелым мешком, по улице медленно шел крестьянин из Калабрии. За ним брел мальчуган лет пяти — то ли сын, то ли внук. Они шли своим путем, но в конце улицы, подперев плечом стену, стояли трое. Все трое навеселе, двоих, коротышек, хмель разобрал сильнее, а третий, высокий, на редкость красивый, твердо стоял на ногах. Калабриец замедлил шаг, но те, трое, уже двинулись к нему тихо, не спеша.
Поравнявшись с крестьянином, один из коротышек дернул мешок. Крестьянин растерялся, а тот ударил его со всего размаха. Бедняк пошатнулся, испуганно схватил ребенка и заспешил было прочь, но второй коротыш остановил его, сердито сверкнув на первого глазами:
— За что ты его? Чего пристал к человеку, не мешал тебе, шел своей дорогой.
Крестьянин посмотрел на него благодарно.
— Вон какой мешок тащит, а ты… Что в мешке? Хлопок? Больше ничего? Иди себе. А ты не задевай… Пропустил два стаканчика и куражишься. Знать тебя не знает, ничего тебе не сделал, за что ты его — ни с того ни с сего… — Говоривший резко обернулся и неожиданно сам ударил крестьянина.
Бедняк рухнул, стукнувшись головой о стену, — внезапным и сильным был удар. Ребенок с воплем повалился на него и, горько рыдая, со страхом вскидывал глаза на чужих людей. Красивый молодой человек, побледнев от ярости, смочил платок в воде, растер крестьянину лоб и, когда тот открыл глаза, вздохнул с облегчением. Обернулся к коротышу, сбившему бедняка с ног, и рванул его за ворот так, что пуговица отлетела.
— Паскуда! — сказал красавчик, ах как шла ему бледность! — Запомни: все можешь, все дозволено, но человека с ребенком, да еще малолетним… Поистине надо быть скотиной, зверем, чтобы ударить так подло, без повода…
Крестьянин бессмысленно моргал, привалившись к стене, но все же чувствовалось — бальзамом ложились ему на сердце слова красивого молодого человека.
— Будь я проклят, если сяду пить с тобой после этого, с такими… с такими… — и не найдя подходящего слова, нагнулся, поднял с земли ветхую шапку бедняка, надел на него.
— Чего малыша таскаешь с собой, дяденька, в этакую даль?..
— Жена захворала… не с кем было оставить… Помирает несчастная… — через силу проговорил крестьянин.
— Да, беда… Что ж, и родных нет, совсем не с кем оставить? А сюда зачем пришел, не знаешь, какие негодяи эти горожане, полно мерзавцев… Всего жди от них… — И сам наотмашь ударил крестьянина, сбил с ног.
Коротыши удивленно и восхищенно хлопнули ладонью о ладонь, и пока они с любопытством пялились на упавшего, красавец незаметно снял с руки металлический кастет. У крестьянина из рассеченной скулы текла кровь.
— Вот этот удар! Вот так рука! — с завистью сказал один коротыш.
— А ты что, не знал? — воскликнул другой. — Врагу не пожелаю попробовать его удара!
Молодой человек самодовольно улыбался. Все трое снова пристроились у стены в конце улицы.
Малыш зачерпнул шапкой воду, плеснул отцу на лицо. Крестьянин приоткрыл веки, присел кое-как, тронул ладонью скулу, застонал. Всхлипывая, малыш еще принес воды, плечи у него вздрагивали.
Много прошло времени, прежде чем бедняк сумел подняться, побрести дальше, сгорбившись под тяжелым мешком. Малыш дрожал, то и дело оглядываясь в страхе.
Молодого человека редкой, завидной красоты звали Масимо.
Все трое были из Каморы.
— Знаешь, Тулио, — приступил к делу Александро, — чтобы добиться чего-нибудь от темной личности, нужен третий человек.
— Какой третий? Кто…
— В данном случае — ты.
Тулио покосился на него.
— Да, да, нужен третий, чтобы при нем рассказать темной личности одну историю, весьма значительную по смыслу, и ты с Доменико… послушаете вместе с ним — вам тоже не повредит.
— Отвяжись, будь другом… Холодно как…
— Не хочешь помочь? Подниму сейчас шум, и все три каморца здесь окажутся!
— Ринальдо годится?
— Да, сударь, пусть будет Ринальдо, лучше него, то есть хуже, подлее, не сумеешь предложить. Кому стоит рассказать, так это ему, испорченному, распущенному субчику. Сейчас и он, вероятно, затаился где-нибудь вроде нас, а когда ландо увезет каморцев — о-го-го расхорохорится! Мерзавец, большой мерзавец… Да, одновременно живем мы с ним на многострадальной земле, но сколько бы я его ни вразумлял, он все равно останется таким, какой есть, — картежником, бабником, прохвостом и пройдохой, да еще спесивым…
— Ладно, дам тебе встретиться с ним… Вон, укатили!
Где-то загрохотало ландо, шум постепенно удалился.
— Наконец убрались! Пересохла глотка. Пошли, Доменико… О, Сервилио, ну как, выплатил?
— Да.
— Не вернутся?..
— Нет, пока нет — до весны.
— Правда? Хотя весна на носу… пошли, Сервилио, выпьем шипучего.
— С превеликим удовольствием… Три драхмы Артуро уплатил за вас.
— За меня? — удивился Доменико.
— Да.
— За меня?.. Зачем… При чем я… Нет, мне не денег жалко, но… Ошибка какая-то.
— Ах, он еще не знает?
— Нет. Объясним у Артуро… Пошли, умираю… — Тулио вышел из терпения. — Ну чего стоим, пошли.
Временами в Краса-городе шел снег, и Доменико равнодушно смотрел на искристые снежинки под фонарями. Задумчиво стоял у окна, в чужом доме, в чужом городе… Тускло светили узкие окна, в небо дымили трубы над ними, к вечеру дым лиловел, казался совсем невесомым… Вечерами сидел у большого камина, склонившись к огню, смотрел, как подрагивают в пламени ветки, как шевелятся от жара уголья. В эти медленные долгие вечера что-то томило его душу, и хотелось чего-то большего и более значительного, чем Тереза… И не знал — чего… По утрам воцарялся свет. Юный Джанджакомо приносил снизу дрова, топил камин, в комнате разливалось тепло. Немного смущаясь, Джанджакомо грел ему одежду у огня, смущался и сам Доменико, но из постельного тепла в холодную рубашку — нет, не мог. Время от времени тайком отправлялся в рощу, к заветному месту, с небольшой лопаткой и набивал карманы драхмами. На свадьбах и иных семейных торжествах испытывал безотчетную гордость — у него всегда имелась в подарок драхма. И в любом доме был желанным, встречаемый улыбкой, — Тулио всюду водил его с собой. Но мучительное желание чего-то смутного, будоражившее временами, тянуло прочь из стоячего, затянувшего, и все сильнее терзало в долгие темные ночи что-то неуловимое, томило, походило на что-то — на лепку из глины овцы, коня или чего-то еще, и какие-то странные звуки то ли слова возникали нескладно, то ли лился мутный поток — походило на что-то… И даже во время веселой попойки сидел отрешенный, отчужденный, одинокий, хорошо хоть, Тереза была у него. Раза два в неделю так ярко вспыхивал тусклый фонарь… И он поднимался по крутой лестнице. «О, Ци-лио, иди, иди скорее! — торопила сверху Тереза, расчесывая перед зеркалом волосы. — И не забудь убрать фонарь с окна, а то заявится этот, деревенский…» Доменико обрывал шаг, растерянно смотрел на сидевшую спиной к нему женщину. «Я вчера опять видела тебя с Сильвией, какой ты бессовестный, Цилио! А уверяешь: «Ты одна мне нужна, только ты!» Доменико вконец терялся, а Тереза продолжала: «Учти, не бросишь Сильвию — на порог больше не пущу! Да, правда, вон там в углу бутылка шипучего стоит, деревенский принес. — И, не оглядываясь, добавляла: — Открой одну, не можешь откупорить? Тебе говорю, дурачок, глупенький Доменико… — И, встрепенувшись, срывалась со стула, со смехом повисала у него на шее, целовала в глаза. — Ну что, разозлила тебя, Доменико, довела, а?.. — Скидывала с него шапку, лохматила мягкие волосы. — Глупенький дурачок…» Осознав, уразумев наконец шутку, Доменико с блаженным укором смотрел на сиявшую женщину, у которой от улыбки на щеке появлялась ямочка, на одной щеке. Коварной изволила быть Тереза…