«Два часа ночи, в городе все…»
После полудня на улицы выводили детишек, гуляли с ними, гулял и Уго с коротким деревянным ножиком в руках, и взгляд его, как всегда, был мутным, он угрожающе бормотал что-то; теплых дней с нетерпением ждал Тулио, а тетушка Ариадна сообщала приходившим в дом Карраско, когда те интересовались, где Кумео: «Отдыхает он, отдыхает, сейчас соизволит выйти». Кончетина же говорила своим подружкам-резвушкам, витавшим в светло-кофейных грезах: «Ах, любовь!.. Не представляете, что за прелесть! Спешите замуж, спешите замуж, скорее выходите замуж!» И девушки-резвушки до того заинтересовались любовью, что родители Антонио воспользовались ситуацией и женили своего единственного сына на одной из резвушек.
И свадьба…
Калабрийские поросята, баран, теленок, цыплята…
Винсентэ, преисполненный родственных чувств, — воротничок аккуратно застегнут, — встречающий гостей в дверях.
Подарки — по чашке с блюдцем, блюда, серебряные чаши. И пять драхм. Целое состояние — от Тулио и Доменико!
Поздравляя новобрачных, мужчины норовили облобызать невесту, лишь Эдмондо припал к жениху в долгом липком поцелуе. После пятого тоста грянули: «Стать бы мне пти-цей…», потом Дуилио длинно, пространно, многозначно благословил новобрачных у порога «наново окрашиваемой» жизни. Среди всех пирующих не пили только жених, Винсентэ и Дуилио, все другие перепились и галдели, никто никого не слушал, не слышал, шумели, один Кумео молчал, вгрызаясь в поросячью голову, обгладывая ее, а Кончетина то и дело наливала ему розовую воду. Когда же новобрачные направились в спальню, Дуилио, чуточку, самую малость захмелевший от двух стаканчиков в завершающей стадии пира, с трудом, но изловчился — взял жениха под руку и, задержав, заставил наклонить к нему голову, сам вытянулся на носках и сказал ему что-то. Антонио слушал весьма внимательно, потом резко выпрямился и заверил: «Конечно, дядя Дуилио, я ж не зверь…»
«А кроме того, если вдруг неожиданно…» — продолжал советодатель, и Антонио снова опустил голову, Дуилио снова поднялся на носки, что-то шепча, и всем существом, с макушки до пят, внимал ему Антонио, но внезапно оба разом вскинули головы, поглядели друг на друга: «Что вы! Нет, нет, я же не животное…», и опять зашептал Дуилио, дотянувшись до подставленного женихом уха, вразумляя его перед брачным ложем, и сказал, как видно, нечто особенное, так как Антонио распрямился вдруг стрелой, даже подскочил вроде бы: «Нет, нет, как вы можете, дядюшка Дуилио, не зверь я, не животное!» Но невеста все равно испугалась, побелела от страха и одним прыжком очутилась совсем у другой двери, рванулась было сломя подвенечную голову прямо на улицу, однако родственники вовремя перехватили ее, а Винсентэ, расстегнувший в суматохе воротничок, вцепился ей в волосы и поволок назад…
Зимние игры…
На исходе была долгая зима…
И когда Доменико в смятении, сам не свой от волнения, собрался с духом и предложил Терезе: «Выходи за меня, ладно?», она повернулась к нему и, подбоченясь, слегка откинувшись, изумленная, наставила на него палец и со страхом воскликнула:
— Спятил, Доменико! Очень хочешь, чтобы мы потеряли друг друга?
ВЕСЕННИЕ ИГРЫ
— Удивительные вещи случаются иногда, мой Ринальдо, поразительные… — сказал Александро. Стоял первый вешний день, теплый, они сидели на длинной скамейке, а Александро стоял и рассказывал.
Доменико впервые видел Ринальдо. Внешне он был ничего: аккуратно зачесанные волосы, правильные черты, тонкие усики, чуть загибавшиеся к уголкам рта, рослый, рубашка белоснежная, сапоги блестящие, но глаза… Как он смотрел, какое жестокое равнодушие было в глазах Ринальдо! Человек с такими глазами мог любить в других разве что деньги их. При одном взгляде на него стыла душа.
— Так вот, поразительные вещи случаются порой, Ринальдо, неожиданные, невероятные, последствия которых бывают еще более невероятными, но никто не ведает, хорошо или плохо то, что случилось. Иногда представляется, будто это хорошо, а в действительности вполне может оказаться, что плохо, а когда и наоборот… Понятно говорю?
— Очень, — искривил лицо Ринальдо. — Да ладно, валяй…
— Сумасшедшему воля, да? Пусть болтает, да? — с упреком сказал Александро.
— Пошли, чего сидим, Тулио…
— Погоди, Ринальдо. Винсентэ обещал подойти, у меня срочное дело к нему. Сиди, жалко, что ли, пусть рассказывает.
— Черт с ним, пусть рассказывает… Давай…
— Хорошо, господа, с удовольствием, раз вы жаждете послушать… — И торжественно объявил:
— Подлинная история… Овдовела одна бедная женщина, осталась с шестилетним малышом на руках. Она трудилась, делала, что могла, — день-деньской стирала людям белье, рук из мыльной воды не вынимала, плечом утирала пот, уставала страшно, но все же женщиной была и… как бы выразиться… сблизилась с одним человеком. Здоровенный, несуразный, грубый был мужчина, часто пил, требовал у нее денег, а где было их взять несчастной, и он орал, грозил; сынишка вдовы люто ненавидел его. В свои одиннадцать лет мальчик уже колол дрова, таскал матери воду, всячески помогал и очень переживал, что она всегда печальна, — понимал он, как тяжело ей зарабатывать кусок хлеба. В один прекрасный день, — впрочем, какой уж там прекрасный! — он колол дрова и вдруг услышал крик матери, ворвался в дом и видит: мать валяется на полу, а мужчина топчет ее ногами, вылив ей на голову мыльную воду из лохани. Как признавался мальчик много позже, он был ни при чем — пальцы сами стиснули тяжелый топор, бывший у него в руках, и сами замахнулись, скрежетнуло, и мужчина рухнул на пол. Мать с ужасом представила себе, что будет с мальчиком, — не спустят родичи мужа мальчику убийства. В тех местах, где случилась эта история, сурово соблюдался дикий обычай кровной мести, и она поспешила покинуть селение. Уходя, женщина заперла дверь, так что раньше чем через неделю его не хватились бы: напившись, он часто днями пропадал где-нибудь. Первое время она шла бодро, но силы скоро покинули — беременная была, и, догадываетесь, конечно, — от того человека. И сын раздражал ее, маленький убийца, он все улыбался ей, робко, не понимая, что совершил, а мать не могла ему улыбнуться. Ночь застала их в лесу. Женщина свернула с тропинки и присела под деревом. Мальчик положил голову ей на колени и быстро уснул. На другой день их нагнала чья-то коляска, мать отдала вознице все свои жалкие сбережения, даже кольцо стянула с пальца, и через неделю он привез их в край, где говорили совсем на другом языке. К счастью, белье везде принято стирать, так что женщине удавалось добыть кусок хлеба. Вскоре у нее появился второй сын. Она целыми днями стирала, а старший мальчик нянчил малыша, ласкал, любил его очень и почти забыл о совершенном, но, перехватив устремленный на него взгляд матери, весь съеживался — в напряженных чертах его лица ей виделся убийца. Мальчик достиг восемнадцати лет, и та роковая история не выходила у него из головы. Однажды он увидел убитого им человека во сне — окровавленный, заросший, дико вращая мутными глазами, скрежеща зубами, человек шел на него с ножом. Парень хотел бежать, но ноги скользили на месте, а тот надвигался, был все ближе… Парень проснулся в диком страхе и до утра не сомкнул глаз. Потом, когда свет придал всему вокруг знакомые формы, немного пришел в себя и вроде бы позабыл жуткий сон, но к вечеру сник. Ночью сначала он спал спокойно, потом снова тот же сон: неуклюжий, грубый человек шел на него, зло скрежеща зубами, одной рукой стиснув нож, а другой тяжело размахивая, и багрово зиял затылок; парень рванулся было прочь, но ноги скользили, а человек подходил все ближе, ближе!.. Проснулся взмокший от пота, выскочил во двор, в темноту, спустился к речке и там заплакал, уткнувшись лицом в пушистый мох… Облегчив душу, он вернулся домой, но какой-то странный. Слезы обычно успокаивают, а его ожесточили, на лице его было какое-то злорадное удовлетворение, на глаза ему попался маленький брат, и неожиданно он уловил в нем ненавистные черты убитого им человека, долго всматривался в него, что-то взвесил в уме и размахнулся — ударил. Мальчик онемел от удивления, а когда его и второй раз ударили, заревел. А тот, старший брат, еще в бок пнул его ногой и зло, очень зло усмехнулся. До вечера он был умиротворен своей странной местью, но с темнотой снова напал страх, и убитый им опять явился во сне — в еще большей ярости… С того дня парень каждый день вымещал зло за пережитое ночью на малыше, избивал, а когда ладони болели, пинал, топтал ногами — спокойно, хладнокровно, сунув руки в карманы. К тому времени матери у них уже не было… Младший брат прятался в лесу, брат находил его и всласть избивал, но и потом, оставив в покое, все равно мучительно рвался к нему, упрямо искал. Долго продолжалось так, и каждую ночь еще одна капля яда вливалась ему в душу, но постоянные побои и страх не в меньшей мере ожесточили и восьмилетнего малыша… Он жаждал мести и не плакал, когда его били, только смотрел озверело, стиснув зубы. Лишь раз отвел ненадолго душу — нарвался в каких-то развалинах на летучую мышь и оторвал ей крылья, размозжил голову камнем, наслаждаясь отчаянным писком. За этим застал его брат и тоже захотел растерзать летучую мышь, искал ее, искал, не нашел и с досады ударил мальчика — рукой, забыл, что она болит, — ив бешенстве пнул малыша в живот, повалил и топтал до изнеможения. Когда шел домой, уже смеркалось. Именно в ту ночь, под утро, снова явился к нему во сне убитый им человек, но только… спокойный, безобидный, с перевязанной раной, смотрел ласково, будто предлагал помириться. Парень смотрел на него с сомнением, но все же поверил его улыбке, очень искренней, и проснулся от радости… Взволнованный, вышел во двор и впервые в жизни воспринял тихую рассветную красоту. Весь день как в дурмане пробродил в лесу, даже на дерево взобрался, с нетерпением ждал ночи, чтобы снова увидеть улыбающееся лицо, ставшее желанным и дорогим; когда коснулся головой подушки, сначала тяжко потонул, потом невесомо всплыл и до утра ждал, спал и ждал, а едва небо посветлело, приснился ему тот человек — ласковый, улыбающийся… Парень встал, все в нем ликовало, оделся, спустился к речке и лег, уткнувшись лицом в песок, а когда солнце пригрело, он бросился в воду, освежился. Домой пришел веселый, в дверях столкнулся с братом — мальчик в ожидании удара злобно сверкнул на него глазами. Старший брат улыбнулся младшему, тот минуту-другую недоумевал, думал — мерещится, потом и сам заулыбался — искренная улыбка заразительнее всего на свете, заразительней даже зевоты… Они стояли, боясь шелохнуться, и чувствовали, как росло и распускалось в душе колючее растение — кактус любви.