И очень странно постучал. Тотчас открыли, предупредив:
— Не входите!
— Почему, хале?
— Сначала укроюсь в комнате.
— Что, не доверяешь? Это я, Чичио…
— Ишь, обрадовал! — Хозяин хихикнул и, скрывшись, разрешил: — Вон в ту комнату пройдите.
— Почем ты знаешь, что нас двое?
— Знаю!
— Почем ты знаешь?! Чей он человек, если знаешь?
— Знаю, маршала Бетанкура.
— Кто тебе сказал?..
— Откуда я знаю… Кто-то постучался по пятому способу, как вы, и сказал.
— Кто он был?
— Как думаешь, без маски был он в этот час?
— Нет, что ты!
Брат Александро!
Едва вошли в указанную комнату, послышался сильный удар.
— Ой, хале! И тут у вас свой человек! Чего не сказали, что вас охраняют! Все зубы выбил мне, — заскулил Чичио. — Не могли сказать, хале? Какого дьявола стал бы во второй раз рисковать, не дурак же… Нельзя так, хале. Дайте хоть драхму…
— Завтра получишь, — сказал Доменико. — Ступай, оставь меня.
— Да, забыл, хале, не угодно ли хорошую девку — утреннюю девку?..
— Убирайся!
— Вот ключи, хале, запритесь и щеколду накиньте, хале. Если с тобой случится что, с нас шкуру сдерут, наверно.
Один был Доменико. Лежал на постели в тщательно запертой комнате. Не снял ни накидки-щита, ни маски, лицо повлажнело. Совсем один был тут и все равно ощущал кого-то, во тьме различил на потолке пятно — бесформенное, неопределенное, один был и все же знал — кто-то любил его! Нет, не брат Александро, и не сам Александро, кто-то совсем другой…
Вот и Камора…
После двухдневной езды ломило затылок, но уснуть все равно не мог.
И оказалось, в Каморе тоже был ночной страж, но не забитый и запуганный, как Леопольдино, — ах, как уверенно, как энергично прогремело внезапно:
«Трии часа ноочи, и все гениииааальнооооо!»
КАМОРА
ЗНАКОМСТВА
К рассвету из тьмы безликой серой массой проступал город Камора.
На зарешеченных окнах настороженно шевелились шторы в изящно обшитых дырочках. Для боязливых горожан эти дырочки-глазки поистине были спасением — через них просматривали улицу, и злодей, притаившийся возле дома, бывал обнаружен. В сером полумраке поблескивали еще не озаренные солнцем мрачные стены — из мрамора были дома в Каморе. Прочно запертые двери с угрюмыми кольцами для стука надежно укрывали недоступное чужому глазу добро — лишь большие пушистые ковры вывешивались высоко на балконах. По улицам грузно шагал долговязый страж ночи, спесивый Каэтано, — в железных доспехах, в железной клетке, высунув из нее одетую железом же руку с ножом. Вытянув сдавленную железной маской шею, грозно посматривал он по сторонам, поднося время от времени часы к щелочкам в маске. Где-то вспискивала вспугнутая птица, друг за другом подавали голос петухи. Воздух напитан был чем-то омерзительно приторным. Этот же неясный запах наполнял и комнату. Доменико ворочался в постели — что-то знакомо и раздражающе липло поцелуем к губам, противным духом забиралось в глотку, потом клейко расплылось по шее. Тревожно открыл глаза, пощупал губы, нос — из обеих ноздрей текла кровь. Вскочил, ошалело глянул на грудь, и кровь закапала на пол. Он поспешно лег, откинул голову, взгляд невольно уперся в потолок — там темнело пятно, давнее, знакомое… Немного погодя снова встал, поискал на столе липкими руками кувшин, смочил платок и, приложив к носу, прилег. Вот и Камора… Что ждало его тут?..
Повел глазами в сторону окна. Сквозь множество щелок в шторе узкими ножевыми ранами врезался утренний свет, и угрюмая тишина, всколыхнувшись, трепетала в косых полосках. Что ждет его здесь?.. Зубчатый нож в живот? А может, удар в спину, леденящий, обжигающий, или в горло — и разом хлестнет кровь, зальет впадинку у ключиц, заструится по ребрам — и он повалится, закатит глаза и будет валяться та-ак… Сорвался с постели, приник глазом к глазку в шторе — но пустынна, безмолвна была улица, только в доме напротив шевельнулась тень за шторой. Отошел, прижался к стене — обезопасить хотя бы спину и затылок, со страхом глянул на ржаво запятнанную подушку и с надеждой безотчетно вскинул взор на хранивший его потолок, но не успел различить пятно, как услышал уверенно резкое: «Восемь часов утррраа, и всеее геее-ниааальноооо…» Что-то коротко зазвенело, зазвякало, и весь мраморный город сразу наполнился шумом, но явно не таящим угрозы; он снова выглянул на улицу — всюду открывались окна, из дома напротив беспечно вышел мужчина — с виду совсем обычный, человек как человек, даже жевал на ходу. На балконе соседнего дома женщина, повязав голову косынкой, истово выбивала ковер. Глухие удары доносились отовсюду, — видимо, многие выколачивали ковры. И он уже доверился было мирным звукам, успокоился, как вдруг постучали.
Разом вспомнил, где был. Не отрываясь от стены, подобрался к двери, спросил шепотом:
— Кто там?
Ему казалось — крошился он весь, и каждая крупица его существа терзалась отдельно.
Из-за двери кто-то шепотом же спросил:
— Не спишь? Проснулся?!
— Да, кто ты?..
Гость и хозяин перешептывались, с двух сторон припав к запертой двери.
— Я это, я…
— Кто — ты…
— Как, по-твоему, — кто! — взвился голос за дверью и тут же таинственно понизился: — Девку не хочешь?
— Что?! — растерялся Доменико.
Помолчав, человек нетерпеливо повторил:
— Утренней девки не хочешь, хале?
— Скажи, наконец, кто ты…
— А сам не сообразишь, — обозлился бывший за дверью. — Хозяин дома, Скарпиозо, кто еще другой… Не открывались главные ворота.
— Что тебе нужно?
— Не мне, а тебе что нужно, — не пойму, чего не выходишь!
— Не знаю, так…
— Не знаешь порядка?!
— Не… Не знаю.
— Утром всем положено прогуливаться по городу, а если неохота пройтись, а желаешь утреннюю девку, достану оправдательный талон.
— Что достанешь?
— Два талона, хале.
«Даритель покоя, возвеститель мира, неколебимый маршал Эдмондо Бетанкур всем вам желает мирного дня!» — торжественно возгласили где-то.
— И теперь не веришь?
— Чему?
— Что открылись главные ворота!
— Какие ворота?..
— Городские, понятно… Мирные часы начались.
— Как долго продлятся?
— До восьми вечера… Будто не знаешь, хале… — И испугался. — Больно наивным прикидываешься, хале, не задумал ли чего против меня, хале, что я тебе сделал худого, хале…
Доменико с досадой повернул ключ в скважине, отбросил щеколду и рванул массивную дверь, а хозяин, глянув на него, равнодушно поинтересовался:
— Укокошил или только ранил?
— А-а?..
— Ру-уки на-адо было помыть, халее-е, — глумливо пропел хозяин.
— Принеси воды.
— Сейчас, голубчик.
Взбугрив желваки, сухо, без боязни смотрел на него Доменико — кто-то хранил его, любил…
Хозяин дома живо принес большой таз, примостил на двух стульях и полил гостю из серебряного кувшина. Доменико умывался, зло отфыркиваясь, страха как не бывало, но тут опять постучали, и он резко выпрямился.
— Кто там? — окликнул хозяин.
— Я, хале, Чичио…
— Скажи-ка, обрадовал! Чего тебе?
— Хорошая утренняя девка не нужна, хале…
— Пошел-ка отсюда…
— Знай, мне — четыре. Впусти.
— Еще чего — четыре!
— Три уж без спору, Скарпиозо.
— Будет с тебя и двух.
О чем они говорили…
— Мало одну, — буркнул внизу Чичио.
— По закону…