На углу улицы продавалось молоко, и Доменико с кувшином в руках занял очередь, стал рядом с каморцами. На острых крюках грузно темнели кровавые куски мяса, продавец то орудовал топором, то, утерев руки тошнотворно грязной тряпкой, хватал ковш набрякшими кровью пальцами и наливал женщинам молоко; омерзительно было, но очень уж хотелось горячего молока… Перед Доменико стояла не по погоде легко одетая особа. Закутанному в плащ Доменико знобко стало при виде ее открытых плеч; безотчетно шагнув в сторону, он сбоку наблюдал за женщиной. А она стояла себе, задумавшись, теплая, мягкая, вроде бы сердечная, и не определить было ее возраста — не определить возраста женщины, особенно в ранний час, когда она только что с постели, без румян, наспех подобраны волосы, с легкими морщинками забот и тягот — когда настоящая, и зачарованно смотрел на ее почти обнаженные плечи скиталец — пленились глаза, и хотя неудержимо тянуло обнять ее озябшими руками и прильнуть впалой щекой к высокой груди и крепко-крепко прижаться, в глазах его и намека не было на плотское желание… Эта пышная теплая женщина была для него сейчас не просто женщиной — матери хотелось ему, по матери затосковал бедный скиталец, а женщина, ощутив на себе застенчивый, но настойчивый взгляд, медленно повернула к нему голову. Оглядела оценивающе и, явно довольная его хорошей одеждой и лицом — точеным, бледным, молящим, совсем иначе поняв его, так похабно улыбнулась… Бедный скиталец, будто змея ужалила! «Чего хандришь, красавчик?» — спросила она, и Доменико признался вдруг: «У меня… матери нет…» — ожидая слов утешения, а женщина бросила: «Подумаешь, какое дело… Родители уходят, дети остаются». И, направляясь с полной крынкой к ближайшему дому, колыша тугие бедра, она обернулась, уверенная в своей неотразимости. Доменико стоял, уронив голову… «Давайте, хале…» — поторопил его мясник, и Доменико, глянув на отвратительные желторжавые руки мясника с присохшей кровью, спрятал было кувшин, но одумался — протянул и в отчаянии наблюдал, как прижал продавец безгрешно чистый сосуд к задубевшему от крови фартуку, наполняя молоком: «Шестьдесят грошей». По пути домой оскверненный кувшин обжигал ему пальцы, но что было делать, молока хотелось несчастному… Долго чистил кувшин снаружи битым кирпичом, прежде чем перелить молоко в кастрюлю и поставить на огонь… Доменико смотрел на пламя — чужое было, равнодушное, пылало себе… Жарким было, правда, ничего не скажешь. Едва успел снять бурно поднявшееся молоко и только оно осело, схватил с полки большую кружку и наполнил до краев… Не терпелось глотнуть; пригубил, остужая рукой, и разом выронил кружку, подлетел к окну, распахнул, высунулся — молоко словно кровью было заквашено. Видимо, кровь просочилась в безгрешную глину кувшина, и беднягу безбожно рвало, выворачивало — не осталось в нем ничего. Подбежал Петэ-доктор, обмер.
— Не отравил ли тебя кто?!
Доменико помотал кое-как головой — нет, нет.
— Что, молоко пил? — Петэ-доктор вгляделся в пол.
Доменико, привалившись грудью к подоконнику, покачал головой, его колотило.
— Угостили? — Доктор побледнел.
— Нет, на улице… — Доменико с усилием выпрямился. — На улице купил.
— Не бойся, это молоко не бывает отравленным, — облегченно вздохнул Петэ-доктор. — Приляг…
— Не хочу… — его все еще мутило. Неожиданно попросил: — Дайте мне хлеба.
Доменико откусывал хлеб, и каждый кусок перебивал, стирал мерзкий вкус крови, и, благодарный, он прижался к хлебу мокрой щекой…
— Молока захотелось, Доменико? — печально спросил доктор, и Доменико припал своей злосчастной головой к его плечу, из глаз его текли слезы.
— Это ничего, Доменико, ничего, пройдет, — утешал Петэ-доктор. — Что поделать, не пошло тебе впрок, — и поцеловал Доменико в голову. — Зато хлеб хороший, понравился ведь?
— Матери у меня нет… И отца лишился… — где-то на груди доктора шептал скиталец. — Никого у меня нет, никого.
— Ничего, Доменико, я с тобой, не бойся.
С потолка сурово взирало знакомое пятно. Эх, Доменико…
Рано утром Мендес Масиэл вместе с Жоао пришел к дону Диего; войдя в дом, глазам не поверили — в комнате возвышалась гора очищенной картошки, а капрал Элиодоро, старавшийся всю ночь, продолжал усердно чистить и при свете факела. Дон Диего же беспечно спал лицом к стене. Под взглядами нежданных гостей проснулся, живо вскочил и взмахнул шляпой:
— Мое почтение господам… Без дела не зашли бы, слушаю вас.
— Ты что, в самом деле спал? — усомнился Жоао.
— Разумеется, что же еще делать ночью, если нечем заняться?
— Как же так, у него нож в руках, а ты спишь?
— Он ни-ичего не посмеет, — усмехнулся дон Диего. — Такого страха нагнал на него, что недели трй не очухается.
— Что же ты с ним проделал? — легкая улыбка мелькнула на губах Мендеса Масиэла.
— Эта наша с ним тайна, конселейро, — дон Диего почтительно склонил голову. — Обрушил на него весь свой бесподобный артистизм.
— Выйдем наружу, и он тоже. — Мендес Масиэл посмотрел на капрала с жалостью и презрением. — Жоао, скажи Грегорио, чтоб забил в свой барабан.
— Прошу вас, сначала вы, вы как-никак гости, — дон Диего почтительно указал рукой в сторону дверного проема и вышел сам, бросив через плечо:
— Пошли, сосунок.
Капрал понуро побрел за ним.
Мощно зарокотал барабан Грегорио. Пачеко, под сенью трех высоких ветвистых деревьев собрались канудосцы, люди выходили из прохладных домов, немного встревоженные барабанным боем, и все-таки улыбались друг другу, и весь белоглинный город, казалось, сиял улыбкой на ярком солнце. Мендес Масиэл, стиснув кулаки, смотрел вдаль; перед канудос-цами, побито съежившись, стоял обитатель разбойничьего города, продвинутый в капралы Элиодоро. Мендес Масиэл медленно повернулся к одному из собратьев, посмотрел в упор: «Сдержи себя, нельзя иначе», — и Пруденсио покорно снял руку с мачетэ. Все разглядывали живого, во плоти, бандита из Каморы, и конселейро, мрачно величавый, ступил к нему, сказал:
— Что и говорить, вы сначала в сертаны наведались.
— Да, грандхалле, — Элиодоро торопливо кивнул.
— Нет здесь ни хале, ни грандиссимохалле, запомни разве что, обращаясь ко мне, можешь почтительно добавить «дон», — втолковал капралу его похититель.
— И кого же застали в сертанах?
— Двух пастухов.
Мендес Масиэл подошел к Пруденсио, опустил руку ему на голову.
— И что — зарубили их?
— Не я, другие…
— За что их прикончили? Они ведь не ушли от вас, при вашем стаде остались…
— Не знаю, просто так…
— Просто так, значит! — выкрикнул Пруденсио в ярости.
— Послушай меня, Пруденсио, — Мендес Масиэл был очень суров. — Я хочу использовать этого человека, а ты рвешься убить. Хорошо понимаю тебя, но я, твой конселейро, очень прошу, возьми сети и ступай к реке, брат…
Отошел Пруденсио беспрекословно.
— Скажи, каморец, что мы вам сделали плохого? — Мендес Масиэл смотрел на реку.
— Ничего, почтенный…
— Так почему преследуете, что вам от нас нужно?
— Нам ничего, хале… мы на службе стоим, — жалостно оправдался Элиодоро.
— Не стоим, а состоим, и тебя это не оправдывает, — не сдержался Жоао. — Зачем убили тех двух вайкейро?
— Я не убивал.
— А тот, кто убил, тот находится под твоим началом, — и Мендес Масиэл так глянул, что капрал обеими руками прикрыл голову, на глазах уменьшаясь.
— Да, грандхалле…
— Но зачем, за что их убили…
— Над нами лейтенант Наволе! — просиял Элиодоро.
— Ему, значит, подчиняетесь?
— Его слова — закон тут… не-е, не тут, конечно, простите, хале, а там…
— А еще дальше — в Каморе?
— Там — слово грандисси… Бетанкура…
— Значит, Наволе приказал расправиться с ними?
— Да, почтенный.
— Его слово — закон для тебя?